Новеллы

Отличник

Мать и сын сидели друг напротив друга за столом, служившим одновременно и рабочим, и обеденным. Одна половина стола уже была накрыта к ужину. Керосиновая лампа с зелёным абажуром ярко освещала стопку учебников, сложенных перед мальчиком. Тетради, которыми он пользовался уже более полугода, выглядели на удивление ухоженными. Наступил конец марта, а через несколько месяцев Георгу Пфаннеру предстояло окончить третий класс с отличием, как и все предыдущие подготовительные и начальные классы. Предстояло! От этого зависело благополучие дома, покой матери по крайней мере, относительный покой, и её ночной сон. Если отцу покажется, что «его мальчик» ленится, ответственность за это будет нести она. Это действовало на мальчика гораздо сильнее, чем самые строгие увещевания и наказания. Он испытывал к матери безграничную любовь и был единственным и неповторимым для этой одинокой, преждевременно состарившейся женщины. Эти двое принадлежали друг другу, понимали друг друга без слов; они, не признаваясь в этом друг другу, заключили негласный договор защиты и доверия против третьего лица, которого втайне всегда считали неправым, даже когда он был прав, потому что в глубине души постоянно восставали против него. Фрау Агнес была бы поражена и, вероятно, возмутилась бы, если бы кто-нибудь сказал ей, что её чувства к мужу давно уже не более, чем смесь страха и жалости. Георг скорее вызвал бы на бой всю школу, чем допустил бы хоть одно неуважительное слово в адрес отца. Но ни мать, ни сын не чувствовали себя комфортно в его присутствии, которое было гнетущим; оно гасило все радостные порывы в самом зародыше. И всё же единственным смыслом жизни этого человека была забота о благополучии своего ребёнка, как в настоящем, так и в будущем.

Фрау Агнес положила работу на колени и посмотрела на часы марки «Шварцвальд» с жестяным маятником на стене рядом со шкафом. Было уже поздно, а муж всё ещё не вернулся со службы. На него навалили слишком много работы, а он и не возражал, и приносил с собой домой ещё больше бумаг, чтобы наверняка угодить начальству и получить следующее повышение по службе. Да, мужчине было тяжело, и вполне понятно, почему он возвращался домой измученным и ворчливым. И мальчик, дорогой, любимый мальчик, тоже мучился. Особенно сегодня. Его щеки густо покраснели, даже голова покраснела, а лоб нахмурился. Он сидел в рубашке с короткими рукавами, облокотившись на стол, уткнувшись подбородком в сжатые кулачки, и беспомощно смотрел в тетрадь. Он уже трижды решал эту математическую задачу, и каждый раз ответ получался разный. И ни один из них, как он понимал, не был правильным. Мать не смела заговорить с ним, чтобы не беспокоить, лишь украдкой бросала на него обеспокоенные взгляды, и снова погружалась в работу, усердно штопая повреждённую подкладку снятой им куртки. Вдруг за дверью послышался шум. Ключ повернулся в замке кухонной двери.

«Папа идёт», – сказала фрау Агнес. «Ты закончил, Шорши?»

«Арифметика не получается». Губы сына скривились, и под светлыми ресницами внезапно показались слёзы.

«Ради Бога, Шорши, не плачь, ты же ведь знаешь – отец…»

Тут вошел отец, и она пошла ему навстречу. На ее робкое приветствие он неожиданно дружелюбно ответил: «Добрый вечер!»

Чиновник Пфаннер был ростом чуть ниже своей жены и чересчур худощав. Одежда свободно болталась на нём. Густые, седоватые, стального оттенка волосы торчали на макушке, словно щётка, а всё ещё чёрные брови выглядели как две широкие, почти прямые линии над тёмными, очень умными глазами. Рот оттеняли пышные, тоже всё ещё чёрные усы, за которыми Пфаннер тщательно ухаживал и которые придавали чиновнику Императорской и Королевской Австрийской государственной железной дороги весьма воинственный вид.

Пфаннер принёс с собой большую стопку бумаг, но он не был раздражен. Он позволил жене снять с себя пальто и мягко, и спокойно сказал: «Принеси еду и выключи лампу на кухне. Она зря горит почему-то. – Продолжай учиться!» – приказал он сыну, который повернулся к нему и смотрел на него робко и испуганно.

«Это так трудно», – пробормотал Георг.

Отец подошёл к нему, стоя за его спиной, произнес: «Трудно, лентяй? Тебе трудно побороть свою лень. Нет ничего сложного для талантливого ребёнка. Ты просто ленивый».

«Я всё сделал», – произнёс Георг, всхлипывая и сдерживая готовые навернуться на глаза слёзы, – «кроме счёта…» Затем его голос изменился, фраза оборвалась пронзительным воплем, и в тот же миг голова мальчика опустилась ещё ниже. Ведь за этим признанием неизбежно последует наказание. Он с тупой покорностью ждал привычного удара маленькой твёрдой руки, которая, словно молоток, должна была опуститься на его ухо и щеку, оставив синяки, которые пройдут только через несколько дней. Но сегодня отец не рассердился. Через некоторое время его рука протянулась к плечу мальчика, указательный палец показал на место в счёте, аккуратно исписанные цифры которого занимали целый лист тетради.

«Вот где ошибка. Видишь?»

Как же Георг её до сих пор не заметил? Он не знал, что делать, даже когда отец начал объяснять. Он делал это совсем не так, как учитель! Несмотря на все усилия и борьбу, ребёнку не удавалось понять задачу. К тому же ему мешал еще и страх: вот терпение отца на исходе, вот он наносит удар… В конце концов, он мог думать только о надвигающемся наказании и желал, чтобы оно поскорее произошло, чтобы ему больше не пришлось ждать и бояться.

«Будь внимательней, ты невнимательно читаешь!» – воскликнул Пфаннер, занимая место во главе стола, накрытого для него. Мать подала ужин. Картофель в мундире, хороший кусок масла, буханка хлеба, миска холодного мяса. Она робко поставила всё это перед мужем, но он не мог скрыть своего негодования: «Мясо вечером? Что это значит? Что за новости? Я вовсе не требую этого».

Она извинилась и солгала. Дескать, соседка привезла из деревни такое вкусное мясо и уступила его ей очень дёшево.

«Оно ещё на завтра останется», – добавила она, чтобы избежать повторного выговора, который был бы гораздо более суровым. Но она бы выдержала даже самый суровый выговор. Это была битва, в которой она, безвольная женщина, не могла теперь сдаться ни за что.