Новеллы

«Итак, к делу! В ту же субботу должны были разъехаться последние гости. В замке царило оживление. Бабушка, занятая подготовкой прощального сюрприза для отъезжающих, опоздала, собираясь к ужину, и торопила своих фрейлин. В этот самый подходящий момент доктор объявил о своем прибытии. Из всех сановников госпожи он был наименее в фаворе, и лучшего он и не заслуживал, ибо не было ещё более скучного, занудного педанта. Бабушка велела его отпустить, но он не обратил на это внимания. Вместо этого он послал вторично свою просьбу, и униженно просил благородную графиню выслушать его и дать ему возможность сказать хоть несколько слов о Мишке.

«Что же с ним ещё делать?» – воскликнула госпожа. «Оставьте меня в покое, у меня другие заботы». Назойливый доктор ушёл, ворча. Но заботы, о которых говорила бабушка, были не пустячными, а скорее, среди самых тягостных – забот, к которым у Вас, дорогая подруга, не хватает понимания и, следовательно, сострадания – поэтических забот».

«О Боже!» Графиня сказала это с неописуемым пренебрежением, и рассказчик ответил:

«Как бы вы ни относились к этому, но моя бабушка обладала поэтическим талантом, и он ярко проявился в пасторальной пьесе «Прощание Хлои», которую она сама сочинила и отрепетировала вместе с актерами. Эта небольшая пьеса должна была быть сыграна после банкета, который проходил на открытом воздухе, и поэтесса, хотя и была вполне уверена в успехе, ощущала всё более неприятную тревогу по мере приближения решающего момента. За десертом, после торжественного тоста за хозяйку дома, она подала знак. Стены, покрытые листьями, скрывавшие вид на полукруг, образованный подстриженными буковыми изгородями, раздвинулись, открыв импровизированную сцену. Взору открылось жилище пастушки Хлои, скамья, покрытая мхом, усыпанная лепестками роз, на которой она спала, домашний алтарь, покрытый астрагалом, у которого она молилась, и прялка, обёрнутая розовой лентой, за которой она пряла белоснежную шерсть своих ягнят. Хлоя, словно идиллическая пастушка, владела секретом этого искусства. Вот она сама вышла из тисовой аллеи, а за ней шла её свита, среди которой был и её любимец, пастух Миртилл. Все несли цветы, и превосходным александрийским стихом изящная Хлоя сообщала внимательной публике, что это цветы памяти, сорванные с поля покаяния и предназначенные для возложения на алтарь дружбы. Сразу после этого вступления в зале раздалось беззаботное ликование, которое усиливалось с каждым стихом. Некоторые дамы, читавшие Расина, утверждали, что он мог бы позавидовать моей бабушке в мастерстве, а некоторые господа, не знавшие его, даже не сомневались в этом. Но сама она не сомневалась в искренности восторга, вызванного её поэзией. Овации продолжались, даже тогда, когда господа уже занимали свои экипажи или садились на лошадей. Часть из них ехала в величественных экипажах, часть в лёгких повозках, часть на резвых лошадях, катившихся прочь со двора.

Бабушка стояла у ворот замка, приветственно кивала отъезжающим гостям, благодаря их за аплодисменты. Она была в настроении, редко свойственном самодержице, не только владелице небольшого поместья. Как раз собираясь вернуться в дом, она заметила старуху, стоявшую на коленях на почтительном расстоянии перед крыльцом. Она воспользовалась удобным моментом и незаметно проскользнула через открытые ворота, среди суматохи и давки. Только теперь её заметили лакеи. Они тут же бросились к женщине во главе с господином Фрицем, чтобы грубо выпроводить её. Однако, ко всеобщему удивлению, моя бабушка отмахнулась от услужливой толпы и велела спросить, кто эта старуха и чего она хочет. В этот самый момент за спиной хозяйки кто-то откашлялся, чихнул и, сжимая в одной руке широкополую шляпу, а другой рукой придерживая табакерку за пазухой, осторожно приблизился доктор: «Это, гм-гм, простите, Ваша светлость, – сказал он, – это Мишкина мать».

«Опять этот Мишка, когда же этому придет конец?.. А чего старушке нужно?»

«Чего она хочет, Ваша Светлость? Она хочет умолять за него, и ничего больше».

«О чем она хочет умолять? Просить-то нечего».

«Конечно, нет, я ей всё это сказал, но она хочет умолять, хм». «Напрасно, скажите ей это. Что я теперь! – не могу выйти из дома, чтоб не наткнуться на садовников, которые обнимаются со своими любовницами?»

Доктор откашлялся, и бабушка продолжила: «Он ещё и отца до полусмерти избил».

«Хм-м-м, он ему ничего не сделал и ничего не хотел делать, просто чтобы его мать не убили окончательно».

«И что?»

«Да, Ваша Светлость. Отец, Ваша Светлость, – мерзавец, он напал на Мишку, потому что тот иногда даёт матери своей возлюбленной пару крейцеров».

«Кому?»

«Мать его возлюбленной, Ваша Светлость, больна и лишена средств к существованию, так сказать… из-за того, что её дочь отослали».

«Хорошо, очень хорошо!…Избавьте меня от хлопот о дворне, доктор; я в их дела не вмешиваюсь».

Доктор широким жестом сунул шляпу под мышку, достал платок и тихонько высморкался.

«Так я и скажу старушке, что это пустяк». Он сделал то, что французы называют une fausse sortie, и добавил: «Конечно, Ваша Светлость, если бы это было только из-за отца…»

«Не только из-за отца, он ещё и глаз Янко выколол».

Доктор принял важный вид, так высоко поднял брови, что его толстый лоб чуть не вздулся, и сказал:

«Что касается этого глаза, то он на месте и послужит Янко верой и правдой, как только сойдет отек от полученного удара. Я бы тоже удивился, если бы Мишка смог нанести сильный удар после того, как обошлись с ним гайдуки. Гайдуки, ваша Светлость, жестоко избили его».

«Это была его вина, почему он не последовал за ними добровольно?»

«Конечно, конечно, почему он не последовал за ними? Наверное, потому, что они оттащили его от смертного одра возлюбленной – он тяжело переживал расставание… Девушка, хм-хм, была в другой ситуации, и, как говорили, отец Мишки жестоко избил её перед тем, как ей отправиться в путь. А потом – долгий путь, и человек, хм-хм, который всегда был слаб… неудивительно, что она упала в обморок в пункте назначения».

Моя бабушка слышала каждое слово этих обрывочных фраз, хотя и пыталась сделать вид, что обращает на них лишь поверхностное внимание. «Странная цепь смертей», – сказала она, – «возможно, кара небесная».

«Хорошо», – кивнул доктор, лицо которого, хотя и сохраняло спокойное выражение, постепенно стало багровым.