Новеллы

«Ничего», – ответил тот, – «просто упал с лестницы».

Мишка сдержал отцовское слово и через час вернулся на работу. Однако вечером он отправился в трактир и напился, впервые добровольно, и с того дня совершенно преобразился. Он не проронил ни слова отцу, который был бы рад c ним помириться, ведь Мишка, найдя работу в замковом саду, стал приносить капитал, который приносил проценты, но он не принёс домой ни копейки заработанных денег. Часть денег уходила на водку, часть – на благотворительные пожертвования, которые Мишка передавал матери своей любимой, – и это второе вложение нажитого мальчиком казалось отцу худшим преступлением, которое мог совершить против него сын. Мысль о том, что бедняга, у которого родители были бедными, что-то отдаст чужому человеку, стала кошмаром для старика – грызущим изнутри червем. Чем злее становился отец, тем упрямее становился сын. В конце концов он совсем перестал приходить домой, или, самое большее, тайком, когда отец отсутствовал, чтобы повидаться с матерью, к которой он был очень привязан. Мать… – Граф помолчал. – Вы, дорогой друг, знаете её так же, как знаю её я.

«Я ее знаю?.. Она ещё жива?» – недоверчиво спросила графиня. – «Она жива; конечно, не в своём первозданном виде, но во множестве разных образов. Маленькая, хрупкая, вечно дрожащая женщина с кротким, преждевременно состарившимся лицом, с движениями побитой собаки, которая покорно замыкается в себе и пытается улыбнуться всякий раз, когда такая благородная дама, как Вы, или такой хороший господин, как я, окликает её: „Как поживаете?“ и она отвечает с неизменной добротой: „Да ничего, благослови Вас Бог“. – Достаточно для нас, таково мнение, для вьючного животного в человеческом обличье. Чего же еще можно требовать, а, если просить, кто это даст? Не Вы, благородная дама, и не Вы, добрый господин…»

«Дальше, дальше», – сказала графиня. «Вы почти уже закончили?»

«Почти. – Однажды отец Мишки пришёл в избу не вовремя и застал там сына. «Он пришёл к матери, а не ко мне!» – закричал он, называя их обоих предателями и заговорщиками, и начал издеваться над Мишкой, которому тот позволил это. Но, когда хозяин дома собрался наказать и жену, сын схватил его за руку. Странно, почему именно сейчас? Если бы кто-нибудь спросил его, как часто он видел, как отец бил мать, ему пришлось бы ответить: «Столько лет, сколько я её помню, умножить на 365 – вот столько». – И всё это время он молчал об этом, а сегодня, при виде давно знакомого зрелища, в нём внезапно вспыхнул неудержимый гнев. Во второй раз он встал на сторону слабого пола против отца, и на этот раз он вышел победителем. Однако, похоже, он испытал больше ужаса, чем радости от своего триумфа. С неистовыми рыданиями он крикнул отцу, который уже хотел сдаться, и рыдающей матери: «Прощайте, вы меня больше никогда не увидите!» – и выбежал вон. Две недели родители тщетно надеялись на его возвращение; он пропал без вести. Весть о его побеге достигла замка; моей бабушке сообщили, что Мишка избил отца до полусмерти, а затем сбежал. Но теперь, после нарушения шестой заповеди, именно нарушение четвёртой моя бабушка осуждала строже всего; она не проявляла жалости к злым и неблагодарным детям. Она приказала разыскать Мишку, схватить его и привести домой для показательного наказания.

Солнце вставало и садилось несколько раз, и однажды утром господин Фриц стоял у садовой калитки, глядя на проселочную дорогу. Ветер мягко и ласково обдувал жнивье; воздух был полон мелкой пыли, которую освещало всё преображающее солнце, придавая ей золотистый оттенок. Его лучи образовывали в движущейся стихии очаровательные Млечные Пути, в которых сверкали мириады крошечных звёздочек. И вот сквозь мерцающий, пляшущий рой атомов приблизился тяжёлый серый столб пыли, в котором Фриц ясно разглядел идущих. Это были два гайдука и Мишка. Он был бледен, как смерть, с запавшими глазами. Он шёл, пошатываясь. На руках он нес своего ребенка, который, обняв его за шею, положил голову ему на плечо и спал. Фриц открыл ворота, присоединился к небольшому каравану, быстро навёл справки, а затем, словно попугай в голубином полёте, влетел в дом, поднялся по лестнице и оказался в зале, где бабушка проводила субботнее заседание совета. Камердинер, охваченный чувством радости, которое обычно испытывают слуги, сообщая последние новости, выразительно взмахнул руками, чуть не расплывшись от радости, проговорил:

«Мишка, целует ручку. Он вернулся».

«Где он был?» – спросила бабушка.

«Боже мой, ваша светлость», – прошептал Фриц, несколько раз подряд ударяя языком по нёбу, и посмотрел на свою госпожу с такой нежностью, какую только могла позволить самая глубокая, покорность, само олицетворение покорности.

«Где же он был… У своей возлюбленной. Да, – подтвердил он, а его хозяйка нахмурилась, возмущённая таким наглым неповиновением, – да, и он дал отпор гайдукам, и чуть глаз Янко не выбил».

Бабушка ощетинилась: «Мне так и хочется его казнить.»

Все присутствующие молча поклонились; только главный лесничий, помедлив, добавил: «Но ведь Ваша Светлость не сделает этого».

Откуда он это знает?» – спросила бабушка с тем суровым, властным выражением лица, так точно запечатлённым на её портрете, которое заставляет меня содрогаться, когда я прохожу мимо него в Зале Предков.

«То, что я никогда не пользовалась своим правом жизни и смерти, не значит, что я никогда этого не сделаю».

Все чиновники снова поклонились, и снова повисла тишина, которую инспектор нарушил, попросив хозяйку вынести решение по важному вопросу. Только после окончания совещания он, как бы между делом, поинтересовался о высоком решении, касающемся Мишки. И вот тут-то бабушка и совершила тот безрассудный поступок, о котором я упоминал в начале. «Пятьдесят ударов палкой», – был её поспешный вердикт: «И так уже сегодня суббота».

«В то время, которое Вы,» – граф произнес это слово с особым, очень лукавым ударением – «никак не можете вспомнить, – суббота была днём казней. Скамейку поставили перед ратушей…»

«Давайте, продолжайте!» – сказала графиня, – «не тратьте время на ненужные подробности».