Новеллы

Ура!» – процедил Людвиг сквозь зубы, но в тот же миг осознание содеянного пронзило его смертельным ужасом, и из груди вырвался ужасный крик. Бледный, как труп, с широко открытыми глазами, он, пошатываясь, добрался до края обрыва. Внизу лежали лошади, запутавшиеся в вожжах и верёвках, карета с болтающимися в воздухе колёсами – Фридриха нигде не было видно. В отчаянном прыжке Людвиг спрыгнул вниз; хромая, подбежал кучер: «Господи, Мария! Господи, Мария и Иосиф!» – заныл он, оцепеневший от страха, глядя на своего хозяина, который, словно мёртвый, выполнял работу за десятерых живых. Он рубил и рвал поводья; когда одна верёвка не поддалась сразу, он разбил упряжь камнем вдребезги. Он ударил по голове одну из лошадей, которая, пытаясь встать, ударилась о кузов кареты, так что та отшатнулась назад, словно перед ней ударила молния… Но карета была свободна – можно было увидеть лежащего под ней Фридриха, уткнувшегося лицом в траву, залитую кровью. Людвиг подскочил к ней. С неимоверной силой он оттолкнул карету, осторожно, медленно поднял её, помогая головой и плечами, и швырнул рядом с человеком, который до сих пор держал его тяжёлую ношу. Но этот человек глубоко вздохнул с облегчением – он жив!… Людвиг хотел наклониться к нему, протянуть руки – они подкосились, колени подогнулись; вместо имени, которое он пытался произнести, из его уст вырвался лишь сдавленный стон… Внезапно Фридрих поднялся на одно колено; он быстро вытер рукой кровь, стекавшую со лба в глаза, увидел перед собой Людвига и… «Вот тебе и положено!»

«Так тебе и надо!» – воскликнул он голосом, не оставляющим сомнений в том, что сильная грудь Гемперляйна с честью выдержала перенесенный им удар.

Он выпрямился, отряхнулся, дунул, указал на изуродованных лошадей, покрытых кровью и грязью, и сказал:

«Какие они красивые!» Людвиг остался неподвижен. Его глаза пылали под раздутыми капюшонами и были устремлены на брата с выражением восторга и невыразимой любви.

«Ты в порядке?» – хрипло и беззвучно спросил он. Теперь Фридрих посмотрел на мужчину внимательнее; по его лицу скользнула удивленная и сочувственная улыбка. Он вытащил платок, прижал его к ране на лбу и пробормотал что-то неразборчивое, но, как говорят, в нём промелькнуло слово «осёл». Затем он схватил одну из лошадей за повод, притороченный к её изголовью, и повёл измученное животное вверх по крутому склону, спотыкаясь на каждом шагу – несколько медленнее, чем в любой другой день. Кучер следовал за ним со второй лошадью; Последним шёл Людвиг, опустив голову, с разбитым фонарём в руке, который он машинально подобрал и крепко сжал в руках. Спустя полчаса небольшой караван молча въехал во Властовиц. Лошадей отвели в конюшню; там готовились вытащить экипаж, оставленный в овраге. Фридрих предложил Людвигу быстро переодеться и ехать прямо на Рандеву; сам он последует за ним через полчаса. «Было бы разумнее, если бы ты пошёл домой и сделал себе ледяные компрессы», – сказал Людвиг. Фридрих очень резко ответил, что он не только что родился. Они немного повздорили, а затем отправились в замок, каждый в свою комнату.

Десять минут спустя конюх Людвига рысью примчался на встречу с письмом в кармане от своего хозяина к фройляйн Кларе фон Зиберт. Людвиг остался дома. Он беспокойно расхаживал по своим комнатам; голова его работала как штемпельная мельница. Каждая жилка лихорадочно билась, каждая мысль, рождавшаяся в его бурлящем мозгу, была хаосом. Мука и боль! Одна мысль – самая худшая – подавляла все остальные: «Ты поставил под угрозу жизнь своего брата!.. Сколько всего было не так, и ты теперь станешь его убийцей…» Звонок позвал на ужин. Он вошёл в столовую, где его уже ждал Фридрих.

Фридрих ел с большим аппетитом; они разговаривали, курили, даже спорили – но всё это без особой радости… Душа его не лежала кобщению. Гораздо раньше обычного Людвиг встал и сказал: «Спокойной ночи!» Ему хотелось бы добавить: «Спокойной ночи!», но он переспросил: «Все в порядке?» Но Фридрих рассердился бы или посмеялся над ним; поэтому он отпустил ситуацию и молча вышел из залы. Фридрих долго смотрел ему вслед с тоской. Глаза его наполнились слезами.

«Бедняга!» – тихо пробормотал он. Он задумчиво опустил голову на руки и оставался так довольно долго. Когда он наконец встал и решительным шагом вошел в свою комнату, луч возвышенной и гордой радости сиял на его лице от великой победы – победы благороднейшего самоотречения и чистейшего мужества жертвы. Несмотря на позднее время, Фридрих тем же вечером отправил письмо Ее Превосходительству для фрау фон Зиберт, в Перковиц с конным посыльным. Тем временем Людвиг сидел за столом и писал завещание размашистыми мазками, медленно и торжественно. В нём он назвал своего брата, барона фон Гемперляйна, наследником всего своего имущества, если он (Людвиг) останется холостым и бездетным, что, по его словам, весьма вероятно. Документ заканчивался словами: «Где бы я ни умер, я хочу быть похороненным во Властовиц».

Выполнив свою работу, Людвиг почувствовал себя несколько спокойнее. Тем не менее, он больше не мог выносить тишину комнаты; его тянуло на дышащую природу, на свежий, холодный воздух. Ночь была темной, лишь несколько звезд сверкали на небе, ветер шелестел листвой деревьев, гонял сухие листья по мерцающему беловатому песку дорожек и трещал в густой черной массе кустов. Людвиг шел вперед твердыми шагами. Ему хотелось еще раз пройти по всем тропинкам сада и поприветствовать каждое любимое дерево, прежде чем с тяжелым сердцем проститься. Сначала ты, старая благородная пихта на лугу, последняя из десяти сестер, пересаженных из леса. Ты долго болела, а теперь так гордо стоишь во всей красе. Ты, благородный орех, мимо которого Фридрих никогда не проходит, не сказав: «Вот это дерево!» Потом араукария у лиственничной рощи – вот тебе мое почтение! Хвойное дерево с пальмовой природой – северная мощь, соединённая с южной красотой – это чудо!.. И ты, ливанский кедр, юный, прекраснейший кавалер, в зелёном бархатном камзоле, новые, нежные побеги украшают твою макушку, словно перья на изящнейшую макушку. Наконец, пиния. Неспециалист может пройти мимо и подумать, что это тот вид, что приносит яблоки, но знаток, да, он идет с широко открытыми от удивления глазами. Он восхищается покрытым мхом, серо-стальным стволом, тонкими ветвями с проволочными веточками, мелкими, шелковистыми листьями. «В ботаническом саду Шёнбрунна пинии прекраснее не найти!» – говорит Фридрих.