Новеллы

«Ты прав! Возможно, в мире есть что-то более прекрасное, но нет ничего прекраснее того, что процветает, живёт, цветёт и увядает здесь. Жаль, что ей приходится увядать. Но при обстоятельствах, которые вот-вот наступят! Людвиг больше не сможет жить во Властовиц. Он поднимается на холм в конце сада, откуда видна часовня-склеп, построенная его отцом. Сквозь оконную решётку мерцает маленькая огненная точка – свет лампады над гробом его отца – первого, упокоившегося здесь.

Грустная улыбка появляется на губах Людвига; он рад, что в завещании выразил желание быть похороненным во Властовиц. Фридрих скоро поймёт, что это значит… Я возвращаюсь, – говорится в нём, – к тебе, которому я так часто причинял боль, чью жизнь я даже однажды поставил под угрозу – но которую я всё ещё глубоко люблю. Людвиг вернулся домой совершенно спокойно, почти безмятежно. Окна спальни Фридриха всё ещё были освещены, и высокая тёмная тень нерегулярно скользила мимо занавесок. «Ты тоже не спишь – тебя терзают тревоги и тревожные сомнения. Подожди! Подожди! – ещё несколько часов, и ты будешь счастлив!»

В одиннадцать часов следующего утра Людвиг спешился перед воротами замка Перковиц. Слуга, который, казалось, ждал его, тут же провёл его через зал к двери гостевой комнаты, из которой позавчера, словно божественное явление, появилась фройляйн Клара. Слуга постучал; Милый голос спросил: «Кто там?», и, когда объявили имя гостя, крикнул: «Добро пожаловать!» Людвиг стоял перед прекрасной Кларой, настолько взволнованный, что не мог вымолвить ни слова. Она тоже не осталась равнодушной. Весёлый тон, которым она пригласила Людвига сесть, изменился на очень тихий после первого взгляда на лицо барона. Она опустила глаза, лёгкая бледность пробежала по её щекам, и она запинаясь проговорила:

«Барон… это… умоляю…» Её смущение глубоко тронуло и потрясло его. Ах, этот жестокий обычай! Что он запрещает неутолимым чувствам выражаться – это было бы правильно; но что самый утончённый человек должен оставаться невысказанным – это прискорбно! Если бы Людвигу позволили в тот момент проявить свои чувства, он бы раскрыл объятия и сказал:

«Прильни к моему сердцу, дорогая сестра!» Но это было просто неуместно, и он просто протянул руку и сказал:

«Я взял на себя смелость попросить вас о личной беседе…»

«Да-да», – поспешно перебила она, – «в письме, которое я вскрыла, хотя оно и не было адресовано мне».

«Как?»

«Я не фройляйн…»

«О, – воскликнул он, – неважно, как вас зовут. Зовите, как хотите. Вы – племянница нашего уважаемого друга и самое любезное создание, какое мы когда-либо встречали. Вы, безусловно, благородны и добры, и не злоупотребите доверием, которое привело меня к вам, и с которым я вам говорю: вы произвели огромное впечатление на лучшего из людей – на моего брата, фройляйн. Я пришел сюда без его ведома, с намерением расположить Вас к нему. Я говорю вам не менее искренне, чем с ним, и умоляю Вас, ради Вашей же пользы: примите его предложение руки и сердца…»

Он говорил с таким жаром, что, как бы она ни пыталась, она не могла его перебить. Когда он закончил: «Не упускайте возможности стать самой счастливой женщиной на свете!», нетерпение придало ей смелости решительно сказать:

«Но эта возможность уже упущена, господин барон: я замужем!»

Он вскочил со стула в неописуемом ужасе.

«Вы шутите, – пробормотал он. – Этого не может быть, это невозможно!»

«Почему?» – спросила она. «Точно так же, как ваш брат мог бы счесть меня достойной, так мог бы посчитать и кого-то другой, например, мой кузен Карл Зиберт, который привёз меня домой несколько лет назад. Почему вы решили, что я до сих пор оставалась здесь? Так что, простите, я немного старовата для юной леди».

Людвиг посмотрел на неё с тоской и сказал:

«Такая красивая, такая любезная, такая остроумная и – уже замужем!»

«И, если бы вы только знали, как давно!» – возразила она, и к ней вернулась вся её жизнерадостность и хорошее настроение. «Простите, сударыня», – сказал Людвиг, – «было бы лучше, если бы вы были так любезны и сказали нам об этом раньше».

«Вы не спрашивали. Какое право я имела беспокоить вас своими семейными делами?» – остроумно ответила она.

Он просто сказал: «О!» – и почтительно поклонился; но она – как ни странно – совершенно потеряла желание смеяться над этим странным господином. Она поспешила за ним, догнала его, как только он переступил порог, и сердечно и тепло сказала: «Прощайте, господин фон Гемперляйн!» и протянула ему руку на прощание. Людвиг отвернулся и сделал вид, что не видит; он лишь слегка кивнул на прощание в последний раз, и дверь за ним закрылась.

В вестибюле к барону подошла фрау фон Зиберт, выходя из своего кабинета, который находился на первом этаже

«Но, что Вы здесь делаете?» – спросила Ее Превосходительство. «Зачем вы сами пришли? Вам уже отправлено известие».

«Кого вы имеете в виду, Ваше Превосходительство?»

«Я имею в виду Фрица. Он был здесь полчаса назад в качестве свата от Вашего брата просить руки Клары для Вас»

«Для меня?»

«Ну посмотрите на него! Если когда-нибудь снова надумаете жениться – не говорите сами— пусть Фриц скажет за Вас. Я была потрясена – и я очень сожалею, что вынуждена сказать Вам: слишком поздно!»

Людвиг обхватил голову обеими руками:

«Но Фридрих! Он же настоящий человек!» – воскликнул он. В его голосе было столько страсти, что это не просто тронуло Ее Превосходительство, а буквально ошеломило; она попыталась избавиться от неприятного ощущения, подошла к Людвигу, потянула его за ухо и сказала: «Без обид! Мне почти жаль, что мы вас так разыграли. Клара этого не хотела, но я её заставила; мне пришлось отомстить за свою козу».

«Ваше Превосходительство!» – ответил Людвиг. – «Уверяю вас: это был козёл отпущения».

«Что бы это ни было, я испорчу твоему леснику удовольствие от охоты на моей границе». На этом они расстались.

Спустя несколько месяцев после этого события братья снова начали строить свадебные планы.

«Наконец-то тебе пора жениться!» – время от времени говорил один другому. Иногда они размышляли о своей судьбе.

«Это поистине странно», – заметил Людвиг. «Когда я собирался серьёзно жениться на Эпельблю, она как раз собиралась выйти замуж за другого, а, когда мы думали о том, чтобы взять в жёны эту племянницу, она была замужем уже лет десять, и я бы очень ошибся», – добавил он загадочно, – «если бы у неё ещё не было детей».