Новеллы

Шпиц

Цыгане разбили лагерь недалеко от кладбища за деревней. Их женщины и дети слонялись по окрестностям, прося милостыню, мужчины чинили цепи и котлы, и им разрешили остаться на некоторое время, пока для них есть работа и они смогут немного заработать. Этот срок ещё не истёк. Однако, как-то летним утром место, где жили цыгане, опустело. Они уехали куда-то на своих повозках, покрытых рваным брезентом и запряжённых жалкими клячами. Никто не слышал и не видел, как они ушли; должно быть, всё произошло в полной тишине ночи. Крестьянки пересчитывали свою птицу, крестьяне осматривали амбары и конюшни. Все думали, что цыгане присвоили часть их имущества и скрылись. Но вскоре стало ясно, что подозреваемые не только ничего не украли, но и кое-что оставили. В высокой траве у церковной ограды спал совершенно голый маленький мальчонка. Ему едва ли исполнилось два года, у него была очень белая кожа и редкие светло-русые волосы. Вдова колесника, обнаружив его рядом со своим свекольным полем, сразу же сказала, что это ребёнок, которого цыгане украли, бог знает где, и теперь бросили, потому что он был жалок и несчастен и не мог бы им пригодиться.

Она взяла мальчика на руки, без конца, снова и снова разглядывала его, утверждая, что у него наверняка есть какая-то примета, по которой родители, несомненно, искавшие его, узнали бы его, «если бы об этой примете напечатали еще и в газете». Но никакой конкретной приметы обнаружить не удалось, и даже позже, несмотря на все расследования, объявления и запросы, не удалось обнаружить ничего о происхождении ребёнка. Вдова старого колесника приютила его и разделила с ним свою нищету не только из доброты, но и с тайной надеждой, что родители когда-нибудь приедут в блеске и славе, чтобы забрать его и вознаградить её сторицей за то, что она сделала для их ребёнка. Но она умерла через несколько лет, так и не получив ожидаемой награды, и теперь никто не знал, что делать с её наследством – подкидышем. В деревне не было богадельни, и благотворительность там тоже не процветала. Кто, ради всего святого, этот полуголодный человечек, о котором никто даже не знал, крещён ли он? «Ему нельзя давать христианское имя», – заявил дьячок с самого начала, ко всеобщему согласию; но, когда жена колесника спросила: «А какое тогда можно?», он не ответил. «Дать ему временное имя» (provisorischen Namen) * – в конце концов решил учитель, а полу-глухая старушка поняла только первые два слога и назвала мальчика «Прови» и, по месту, где его нашли, дали фамилию «Кирхгоф»*. После её смерти все согласились, что для Прови Кирхгофа не следует желать ничего лучшего, чем скорейшего избавления от жалкого земного существования. Этот отверженный питался объедками, одевался в лохмотья – обноски, доставшиеся как от мальчиков, так и от девочек, ходил с непокрытой головой и босиком, его били, оскорбляли, презирали и ненавидели, и снова били, оскорбляли, презирали и ненавидели. Когда пришло время идти в школу, ему дали третье имя к двум уже имеющимся: «мерзавец», и он делал всё возможное, чтобы оправдать это. В деревне жила достойная жена стогометателя. Прошлой осенью Прови смертельно заболел в углу своего амбара, не имея ни врача, ни ухода. Только жена стогометателя приходила каждый день, чтобы проверить, не умер ли он, и каждое утро оставляла ему маленький кувшинчик молока. Она продолжала кормить его завтраком даже после того, как он поправился. Он приходил ровно в пять, становился у хозяйского порога и кричал: «Мое молоко!» Он получал то, что хотел, и отправлялся дальше. Но тут случилось нечто совершенно необычное. Хозяин, обычно отсыпавшийся после вечернего похмелья в постели, в ту ночь проспал на скамейке в трактире и проснулся в тот момент, когда Прови переступил порог, и крикнул: «Мое молоко!»

«Что этот негодяй спрашивает? Чего он хочет?»

Стогометатель потянулся и зевнул. У него было неудобное, жесткое ложе с острыми углами, и его конечности болели после сна, и настроение было скверное. На него-то и нарвался Прови сегодня и получил грубую отповедь. «Не требовать, а просить научись, негодяй! Не умеешь просить!» Мальчик широко раскрыл бесцветные глаза, его узкое лицо вытянулось ещё больше обычного, большой бледный рот скривился, и он сказал: «Ну!»

Плоды, которые должно было принести это слово, созрели немедленно. Стогометатель набросился на него, хорошенько избил его вместо завтрака и вышвырнул за дверь. Однако такие мелочи не произвели на мальчика никакого впечатления. Как обычно, он явился на следующее утро и, по своему обыкновению, потребовал «своё молоко». Хозяйка дала ему его, но с хорошим выговором: «Тебе нужно научиться вежливо спрашивать, мальчик, понимаешь? – вежливо просить. Ты уже достаточно взрослый, – да, достаточно вполне! – тебе уже должно быть четырнадцать. Так что запомни, с завтрашнего дня: если не будешь вежливо просить, то не будет и молока». Она не отступала от своих слов, хотя ей было трудно. Как трудно, Прови видел, и это было для него удовольствием, удовлетворением его мерзкого тщеславия. Ему, изгою, безымянному, была дана власть беспокоить самую богатую женщину в поселке и портить ей настроение. Она с грустью смотрела, как он, не поздоровавшись, прошел мимо ее двери, направляясь на работу в карьер.