Новеллы

Он схватил себя за волосы, застонал и взвыл: «Но я люблю тебя больше всего на свете! Я был бы счастлив, если бы ты была со мной – умоляю тебя, на коленях умоляю: будь снова хорошей и стань моей женой!»

«Не могу», – сказала она. «Каждый кусок, который бы я с тобой из одной миски ела, застрял бы у меня в горле; я не могла бы дышать рядом с тобой, и я бы лучше умерла тысячу раз, чем допустила бы, чтобы ты приблизился ко мне».

«Всё будет хорошо, я не боюсь», – ответил мужчина, и его губы искривила кривая улыбка.

Анна бросила на него взгляд, полный презрения и дерзкого вызова: «У них есть уши, но они не слышат, – проповедовал на днях пастор. Вот и ты какой человек – Иди! Сколько раз мне это повторять? Уходи!»

Георг вскочил. Глаза его сверкали от гнева. С поднятыми кулаками он бросился на дурочку, посмевшую так его оскорбить, а та, не дрогнув, и не издав ни звука, ответила на его угрожающий жест холодным, оборонительным жестом.

Он опустил руки. В нём шла тяжёлая борьба, бурлили самые противоречивые чувства. Внезапно они нахлынули на него, охватив с одинаковой силой. Он остановился прямо у гроба, невольно скользнув взглядом по мёртвой женщине. Дрожь пробежала по его телу, но он не отвёл глаз. Он смотрел не на образ ужаса, а на преображённый образ терпения и примирения. В нём пробудилось глубокое чувство. «Мать Тереза!» – воскликнул он. Вся его твёрдость исчезла, растаяла, всё его окоченевшее существо пришло в движение. Он бросился на колени и воззвал к мёртвой женщине. «Мать Тереза! Помолись за меня! Ты была так добра и простила меня за то, что узнала. Прости и за остальное. Теперь ты знаешь, знаешь и то, как сильно я люблю Анну. Помолись за меня, чтобы она простила и приняла меня. Мертвец может дать знак, мать Тереза; дай ей знак от себя, чтобы она знала, что ты не против, если она выйдет за меня». Он склонился над телом, слушал, смотрел в её молчаливое лицо с невыразимым напряжением. Но знак, о котором он молил, так и не появился.

«Она тебе не отвечает», – сказала Анна с искренним торжеством. «Она не шевелится. Смотри, она не шевелится, моя бедная матушка. Послушай, какая она тихая; она уже знает, что для меня хорошо. А теперь…» Она помолчала немного, а затем спокойно добавила: «Не заставляй меня снова говорить то, чего ты не хочешь слышать. Я хочу провести последние часы наедине с моей матушкой…» Георг медленно поднялся; он наконец понял, что всё кончено.

Его грудь разрывали безумная боль и рыдания. Неуверенно и вопросительно он протянул правую руку к женщине. Отвернув лицо, она вложила в него свою. «Храни тебя Бог!» – сказал он, и она ответила: «Храни тебя Бог!» – так категорично, с таким выражением блаженного освобождения, что последний проблеск надежды настойчивого поклонника погас. Он решился уйти; она услышала, как он переходит улицу и открывает калитку. Затем она вздохнула с облегчением и радостно воскликнула: «Вот так!» – от всего освобождённого сердца. Ночной сторож уснул, оставив собакам заботу о безопасности деревни. Бледный и холодный рассвет проник в оконную щель; свеча погасла, а вместе с ней и красноватый отблеск, и последний проблеск жизни на лице покойной. Анна долго смотрела на любимые черты. Воспоминание о ней навсегда запечатлелось в её памяти. «Итак, матушка, теперь мы обе обрели покой», – прошептала она, целуя лоб освобожденной страдалицы и целуя святые руки, которые покоились лишь для того, чтобы сложить их в молитве или возложить на голову ее дочери, благословляя ее.