Страница 83 из 135
Женские амбиции
В своем исследовании 1987 года Энн Эвинг Хики оспорила распространенную гипотезу, что женщин в аскетической жизни привлекала перспектива социального продвижения. Хики утверждала, что в письмах Иеронима, которые были ее основным источником, идеология женской аскезы была прямой наследницей идеологии самоотречения и самопожертвования, характерной для классической римской жены. Следуя теории социального действия Толкотта Парсонса, Хики предположила, что для аристократок привлекательность аскетизма не была напрямую связана с социальным статусом: вместо продвижения на новый уровень свободы или власти аскетизм предлагал устойчивость и чувство значимости в период социальной неопределенности.
Я же, в свою очередь, предлагаю пересмотреть гипотезу о социальном продвижении, учитывая важность как социального порядка, так и самоидентификации. Прежде всего, не стоит забывать, что, если язык, на котором женщины выражали стремление к аскетическому совершенствованию, и был языком самоуничижения, это вовсе не обозначало, что успех в аскезе не приносил общественного признания. Мы еще увидим, что подвижнические достижения выражались именно в тех терминах, что вызывали ассоциации с идеалом женственности, традиционно связанным с властью и престижем.
Кроме того, попытка провести четкое разграничение между престижем, с одной стороны, и чувством значимости и идентичности, с другой, может быть ошибочной. В обществе позднеимперского Рима, где все были друг у друга на виду, идентичность и была символическим капиталом. Поэтому, если мы ищем примеры социального продвижения среди аскетов, ошибочно искать те виды свободы или автономии, которые могут появиться в постиндустриальном обществе. Средство престижа в наших текстах – это подтверждение морального авторитета,
bonum
, чью силу, равно как потенциальное злоупотребление им в позднеримском социальном контексте, не следует недооценивать.
Уже в письмах Иеронима мы видим, что аскетические достижения стали для женщин из сенаторских семей способом утвердить свое социальное положение, возможно отчасти из‑за того, что их домашние расходы сокращались и это позволяло делать щедрые пожертвования
30
[Clark C. Authority and Humility: A Conflict of Values in Fourth-Century Female Monasticism // Byzantinische Forschungen. 1985. № 9. Р. 17–33.]
. Соответственно, аскеза для женщин, не принадлежащих к аристократии, стала способом обрести своего рода религиозный авторитет, равный тому, что имели их знатные единомышленницы. Более того, умело преподнесенные подвижнические достижения вполне могли позволить отдельным персонам козырять ими даже перед сословно вышестоящими, поскольку не все представительницы сенаторских семей могли претендовать на достоинства аскетической добродетели. Это вызывало вопрос: переходили ли женщины к аскетизму ради добродетели или ради того, чтобы казаться добродетельными?
О том, что и сами авторы разграничивали аскетическую практику ради престижа и ради духовного совершенствования, свидетельствует поздравительное письмо (150) Августина к Юлиане и Пробе по случаю пострига Деметриады. Августин предупреждает, что многие менее возвышенные женщины будут подражать Деметриаде, чтобы ассоциировать себя с
claritas
(ясность, чистота) ее семьи, и добавляет, что, если они хотят разделить ее славу, они также должны быть готовы разделять и ее святой образ жизни.
Также была небезызевстна писателям конца IV и начала V века идея, что стремление женщин к престижу посредством аскетизма может привести к катастрофе. В письме (262) Августина к Экдиции, замужней женщине, которая отдала наследство своего сына, не посоветовавшись с остальными членами семьи, прослеживается тревога, подозрительно схожая с тревогой родственников потенциальной девственницы в апокрифических деяниях.
Рассмотрение социального напряжения, возникшего в аристократическом крыле аскетического движения, позволяет нам переосмыслить вопрос о социальном продвижении. Во многих отношениях сам этот вопрос вводит в заблуждение, не только тем, что определение социального продвижения зачастую является неустойчивой территорией, но и тем, что оно предполагает неизменность социального опыта среди женщин, невзирая на различия в классе или вероисповедании, чему никаких доказательств у нас нет
31
[Scott J. W. Gender and the Politics of History. New York, 1989.]
. В итоге это только на пользу исследованию: отказавшись от общей категории «женского опыта», мы по крайней мере сможем выделить, что мы знаем об условиях опыта женщин из разнообразных групп.
По-видимому, аскетизм с точки зрения социального ранжирования оказался выигрышным как для женщин, так и для мужчин, ибо подразумевал высокую моральную гигиену, которая могла повысить статус его обладателя в группе. Это было немалым преимуществом, как мы можем видеть в текстах, упоминающих зависть замужних женщин к почестям, оказываемым девственницам. Конечно, существовали и другие варианты: успех танцовщицы, ставшей в итоге императрицей Феодорой, напоминает нам, что по воле случая и с некоторой долей удачи социальная мобильность могла проявиться даже в системе, в которой превозносился стазис. Тем не менее моральное превосходство было одним из немногих инструментов, с помощью которых женщины могли к себе расположить. Следование аскетическим ограничениям являлось экономичным и к тому же пристойным способом объявить о своем высоком моральном статусе.
Представительницы разных социальных слоев обрели в аскетическом движении матрицу, позволившую им сознательно дистанцироваться от античного отождествления женственности и сексуальности, особенно от антисоциального и отталкивающего аспекта такого тождества. Профессиональная асексуальность имела под собой ту же риторическую базу женской добродетели, с помощью которой некоторые уже давно пытались смягчать разнообразные обвинения. Сексуально активная целомудренность сенаторских матрон (
matrona
)
*
[В дальнейшем я буду использовать слово matrona на латыни, чтобы отличить его от слова uxor, которое здесь переводится как «жена», и чтобы подчеркнуть многозначность его определения, непередаваемую при переводе. Формально matrona – это любая замужняя гражданка, но начиная с республики этот термин также обозначает и высокое социальное положение.]
могла бы восприниматься как вполне подходящее средство для этой риторики, но здесь препятствием был класс, а не пол. Не многие были рождены для таких высот.