Страница 36 из 135
То же легкое пренебрежение высоконравственностью присутствует и в античном романе. Ахилл Татий в своих «Левкиппе и Клитофонте» с деликатным юмором переосмысливает «Пир». Клитофонт и Левкиппа сбегают и отправляются на корабле в Александрию; во время путешествия на борту расцветает дружба Клитофонта и египтянина Менелая, который скорбит о своем возлюбленном, умершем три года назад. Пытаясь отвлечь Менелая от его горя, Клитофонт предлагает ему воспроизвести известный спор о том, женщины или юноши наиболее желанны как любовники. Клитофонту удается утешить Менелая, и двое мужчин становятся хорошими друзьями.
Вероятно, этот необычный эпизод мужской взаимоподдержки автор вводит намеренно, чтобы пробудить у читателя интерес к долго откладываемой брачной ночи Клитофонта и Левкиппы, и высокофилософский дискурс сознательно сводится к подшучиванию над читателем. Ирония заключается в том, что читатель в итоге так и не попадет в саму брачную комнату: Ахилл Татий отделывается одним предложением последней главы (8‑я книга, XIX глава) и «наконец сыграли свадьбу». Когда же мы слышим, как сексуально неопытный Клитофонт защищает «нежные губы» гипотетической любовницы перед опытным Менелаем, эти разговоры, которыми так наслаждаются и герой, и читатель, и есть все, на что последний может рассчитывать, ибо, как только Клитофонт достигнет объекта своего желания, читатель допущен ближе уже не будет. Непристойность здесь соединяется с идеей супружеской добродетели, недалекой от плутарховской.
Другие греческие романы подхватывают как скромные, так и пикантные элементы повествования Ахилла Татия. И хотя детали отличаются, каждый из романов имеет в своем основании романтическое воспитание молодой пары, которая должна преодолеть разнообразные препятствия на пути к брачному союзу. Каждое из повествований насыщено упоительными подробностями сексуальных злоключений пары. Подразумевается, что читатель разделяет пылкие ожидания пары от долгожданной консумации их законного брака. Приятное возбуждение и чувство социальной ответственности сливаются в читательской жажде подробностей и авторской готовности их предоставить. Любовь здесь не находится в противоречии с социальным порядком: прославление желания и есть прославление вновь установленного социального порядка.
В противовес стоит вспомнить последнюю переработку «Пира» Платона, «Пир десяти дев или о девстве» Мефодия, епископа Олимпа рубежа IV века. Ликуя от возможности продемонстрировать не только свою эрудицию, но и религиозное усердие, Мефодий изменяет условия платоновского диалога почти до неузнаваемости. Вместо аргумента о наслаждении и философии, как то было у Платона, или о достоинствах любви к мальчикам и любви к женщинам, как у Плутарха и его последователей, Мефодий разыгрывает диалог между незамужними женщинами, которые спорят о том, чье притязание на самоконтроль весомее: той девственницы, которая не испытывает сексуального желания вовсе, или той, которая испытывает его, но упорно воздерживается от всякого его удовлетворения.
И Плутарх, и Псевдо-Лукиан, и Ахилл Татий считают само собой разумеющимся право добродетельного мужчины на определенную степень сексуальной свободы, вопрос лишь в том, куда должна быть направлена его сексуальная активность. Мефодий изменяет базовое положение двумя разными способами. Во-первых, он устраняет предположение о сексуальной активности и заменяет его воздержанием. Во-вторых, он изменяет пол собеседников: вместо компании сексуально активных мужчин появляется компания девственных женщин. В следующей главе мы увидим, как идеал сексуального воздержания и образ героини, которая этого воздержания придерживается, служили апологетическим целям раннехристианской литературы. Однако наша ближайшая задача – понять, какое же послание должны были донести до своего читателя идеал супружеской любви и образ желанной и желающей невесты в античном романе.