Страница 32 из 135
Беден я был в прежнее время; все, что имел, я истратил тогда на устройство празднеств народу, на постройку военных судов. Так было дело, когда дочка у меня родилась. Боясь воспитать ее в бедности, я покинул ее, украсив этими знаками приметными: ведь знал я, что многие хотя бы и так стать отцами желают. И вот я покинул ребенка в пещере нимф, богиням его поручив. Ко мне с той поры что ни день, то богатство плыло, а наследника у меня уже не было. Не пришлось мне стать снова отцом хотя бы дочки другой
41
[Там же. С. 232.]
.
Так Хлоя воссоединяется с отцом и матерью, а на следующий день пирующие отправляются в деревню, к пещере нимф, у которой была оставлена маленькая Хлоя, чтобы отпраздновать там свадьбу.
Брачное торжество прерывается видением будущего, в котором пара становится настоящим символом плодородия:
И так они проводили время не только в тот день, – большую часть своей жизни они прожили по-пастушески: чтили богов – нимф, Пана и Эрота; приобрели большие стада овец и коз и самой вкусной пищей считали плоды с молоком. Когда сын родился у них, они дали его вскормить козе, а когда второй ребенок, дочь родилась, они подложили ее к сосцам овцы. И сына они назвали Филопеменом, а дочку Агелой. Так они и прожили по-пастушески до старости, пещеру украсили, картины поставили там и воздвигли алтарь в честь Эрота Пастыря, а для Пана устроили жилище не под сосной, а в храме и назвали тот храм храмом Пана Воителя
42
[Там же. С. 233–234.]
.
Акцент на деревенской жизни не следует воспринимать как отказ от новых привязанностей пары в Митилене, скорее как символический перевертыш их первоначальной брошенности. Потребности города противопоставляются деревенскому очарованию предместий: сын и дочь разделят примитивные радости детства своих родителей, и никакой другой ребенок не будет брошен ради экономического благополучия семьи. Дафнис и Хлоя представляют ценности, наилучшим образом обслуживающие интересы города, как раз за счет того, что отказываются покидать свои сельские владения. Получается вариация на тему отиума, столь распространенную в литературе Римской империи.
Замыкая круг повествования, Лонг дает и необходимую подсказку для понимания социального контекста романа. Подобно тому как невинные герой и героиня возвращаются к месту своей свадьбы после ее завершения, чтобы посвятить дары богам священной рощи, так и сам Лонг в прологе посвящает четыре свои книги «Эроту, нимфам и Пану». Важным общим моментом между романом, написанным образованным охотником (под которым Лонг подразумевает собственное повествование), и благодеяниями Дафниса и Хлои является то, что каждое произведение искусства – подношение одним и тем же богам.
Сравнивая свою книгу с дарами Дафниса и Хлои, Лонг и сам процесс написания помещает в контекст куриальных жертвований (
leitourgia
). И здесь нам стоит уделить особенное внимание аналогии между общественным покровительством и написанием художественной литературы. Можно предположить, что жертвование Лонга Эроту является частью его собственного долга перед богом и городом. В этом случае восстановление святилища и написание романа связаны своим посвящением Эроту и оба знаменуют успешное завершение очередных брачных переговоров знатной митиленской молодежи.
И хотя такая история и была призвана развлекать, служила она и более серьезной социальной цели. В самой основе сюжета лежит превращение: из изгнанников в домовладельцев, из молодых любовников в законных супругов и прародителей будущих поколений. И античный роман, с его радушным принятием силы удовольствия, которая позволяет молодым преодолеть препятствия на пути к законному союзу, был подходящим средством для выражения этой мысли. И то, что описанная трансформация произошла посредством удовольствия, будь то удовольствие героя, героини или читателя, не должно умалить серьезности ее назначения. Удовольствие, умеренное и направленное на служение общему благу, понималось в Античности не противоречащим действиям уважаемых мужчин и женщин, но подкрепляющим эти действия.
Возможно, именно этого не хватало все 20 лет с тех пор, как Вен и Фуко вновь подняли вопрос о супружеской любви в римский период. Социальное измерение удовольствия в античном мире было вопросом баланса, и, хотя чрезмерное потакание удовольствиям воспринималось как угроза общему благу, не менее опасным был и отказ от него. Попросту говоря, город нуждался в постоянном и обильном притоке новых граждан, а это невозможно было обеспечить при полном отсутствии удовольствий. Тем лучше, если удовольствие можно было предложить в качестве приманки для исполнения жизненно важной задачи.
Таким образом, прославление сексуальной страсти в романе следует понимать как поощрение к деторождению, аналогичное по своей цели августовскому брачному законодательству, которое наделяло привилегиями плодовитых родителей, а разведенных и овдовевших вынуждало как можно скорее вступать в новый брак
43
[Raditsa L. F. Augustus’ Legislation Concerning Marriage, Procreation, Love Affairs and Adultery // ANRW2.13 (1980). Р. 278–339.]
. Здесь целомудренное желание законных супругов имеет приоритет перед другими формами сексуального контакта, но суть в том, что одно не может благополучно существовать без доброжелательного отношения к другому. Итак, нарратив о юношеской любви служит как символом тревог, что испытывают города и семьи, пытаясь справиться с издержками империи, так и буквальным напоминанием куриальным семействам о том, что империя зависит от их плодовитости.
Когда мы дойдем до литературных наследников античного романа, то увидим, что они выделят для себя именно этот аспект – воспевание плодородия и социального соглашения, символом которых был законный союз сексуальных партнеров. То, что он будет искажен почти до неузнаваемости, объяснит, почему апокрифическим Деяниям апостолов как своеобразному проявлению феномена античного романа уделялось так мало внимания. И все же уже само наличие этого общего аспекта подтверждает социальную функцию того упорства, с которым роман обращался к вопросу индивидуального желания. Так или иначе, христианские адаптации романа, переворачивая условия повествования, представят собой инстинктивное и глубокое прочтение того, что определяло жанр.