Страница 31 из 135
. Лично финансируемые общественные благотворительные мероприятия, которыми должны были заниматься такие же знатные люди, как зрелые Дафнис и Хлоя, всегда считались и привилегией, и бременем. На протяжении III и IV веков постоянное обновление города, починка прежнего или новое строительство муниципальных зданий, общественных бань, акведуков, театров, святынь и фонтанов все чаще воспринимались как обязанность, непосильная для старых провинциальных семей, особенно с появлением новых путей обретения статуса и власти через централизованные механизмы имперской бюрократии. Со временем функции по обновлению городов были переданы центральному правительству – состоящему зачастую все из тех же представителей куриального сословия – или христианскому епископу, который и сам все чаще представлял международную иерархию, а не автономный орган местного управления.
Все это может объяснить кажущуюся нелепость образа Дафниса и Хлои, самых известных молодых любовников античного романа, если рассматривать пару в свете их позднейшей благодетельной жизни покровителей искусств среднего возраста. Дело в том, что такая литература не посягала на звание высокой, зато внятно подсвечивала проблемы провинциальных семей. Если основание городов и поддержание гражданского согласия могли быть представлены через основание и восстановление одного домохозяйства и единодушия его управляющей пары, тогда вполне понятно, почему эти нарративы вызывали такой интерес во времена, когда города начали уступать империи как основной единице социального порядка. Социальный же порядок, по определению шаткий, оказался тем более таковым, что на смену давно принятым правилам приходили новые, чуждые и все еще нестабильные. И хотя античный роман, заинтересованный проблемами подростков, может поначалу показаться неподходящим для отображения политических и экономических проблем, но, быть может, именно любовные проблемы молодых людей символизировали реальные тревоги – финансовые, а никакие не сексуальные – старых семей.
И если такой способ анализа верен, то азбучная истина, что античный роман отражает ситуацию, в которой «мир стал больше и, следовательно, человек в нем – меньше, все глубже погружаясь в себя и свою личную жизнь»
38
[Collected Ancient Greek Novels. Р. 7.]
, почти целиком неверна. Роман – не о внутренней погруженности, но о выстраивании прочных связей. А еще – о призыве куриальных семейств, которые и представляют собой эти связи, к тому, чтобы те вспоминали об интересах города скорее, чем о династической амбиции или просто о самосохранении.
Этот дополнительный метафорический слой, пожалуй, и наиболее важный. Как взаимное желание молодой пары оказывается направлено на служение общему благу через брак, так и интересы отдельных семейств уступают место нуждам города. В простейшем виде такой ход присутствует в «Повести о любви Херея и Каллирои», где чувства героев объединяют интересы величайших политических соперников Сиракуз. Однако прямо на поверхности обнаруживается и скрытая критика системной конкуренции между семьями посредством влияния на детей.
Такая ситуация в романе аналогична той, что описал Кит Хопкинс в связи с аристократическими фамилиями поздней Римской республики. Династические интересы одной знатной семьи соблюдались за счет ограничения рождаемости – и, следовательно, распределением ее богатства между наследниками, – в то время как община в целом была заинтересована в повышении рождаемости как для восполнения численности, так и для предотвращения непропорционального накопления богатства некоторыми семьями. Хопкинс цитирует философа-стоика Музония Руфа, говоря о таком методе финансового планирования:
Меня ужасает, как некоторые люди, не имея даже оправдания в бедности, будучи состоятельными (
euporoi chēmatōn
) и даже богатыми, все же избирают не вскармливать собственных детей, чтобы дети, рожденные ранее, могли жить лучше. Они с нечестием обустраивают благополучие своих детей, убивая их братьев и сестер, чтобы первым детям досталась большая доля наследства
39
[Hopkins K. Death and Renewal. Cambridge, 1983. Р. 96.]
.
Чем сильнее идеология брака и плодовитости, тем сильнее социальное давление против таких стратегий управления наследством, как инфантицид, аборты или воспрепятствование другим потенциальным наследникам вступать в брак, пока жив приоритетный наследник.
А теперь рассмотрим финальные сцены «Дафниса и Хлои». Вот речь Дионисофана из Митилены, вернувшего себе сына, которого он бросил в младенчестве:
Очень рано женился я, дети, и вскоре стал я, как думал, счастливым отцом. Первым сын родился у меня, затем дочь, и третьим Астил. И подумал я, что довольно уже детей у меня, и ребенка вот этого, последним на свет появившегося, я решился покинуть, положивши с ним эти вот вещи, – не как приметные знаки, а скорей как дары погребальные. Но судьба решила иначе. Старший сын мой и дочь в один день погибли от одной и той же болезни; тебя же мне промысл богов сохранил, чтоб была у нас не одна в старости опора. Не суди меня строго за то, что тебя я покинул; не с легким я сердцем решился на это; а ты, Астил, не печалься, что лишь половину получишь, не все мое состоянье. Для людей благоразумных нет приобретенья лучше, чем брат; любите друг друга, а что касается богатства, то с царями поспорить вы можете
40
[Лонг. Дафнис и Хлоя. С. 228.]
.
Действия, которые разворачиваются вслед за этим признанием, заслуживают отдельного внимания. Узнав о том, что их новообретенный сын Дафнис отдал сердце Хлое, которая тоже была оставлена в детстве, а сейчас достигла брачного возраста и, судя по ее красоте, имела аристократические корни, Дионисофан и его жена возвращаются в Митилену для поиска родителей девушки. Там они устраивают пир для митиленской знати – то есть семей, с которыми готовы укрепить связи посредством брака их сына, – и во время пира выкладывают на серебряный поднос памятные вещи, оставленные с брошенной Хлоей, чтобы гости могли их рассмотреть.
На почетном месте восседает престарелый Мегакл. Узнав вещи, он произносит речь еще более выразительную, чем речь Дионисофана, передающую бедственное положение куриального класса: