Страница 11 из 135
. Интерактивная социолингвистика и родственные ей методы в рамках широкой категории дискурсивного анализа опираются как на социологию и антропологию, так и на лингвистику и философию языка
23
[Подробнее о дискурсивном анализе см.: Schiffrin D. Approaches to Discourse. Oxford, 1994.]
.
Бронвин Дэвис и Ром Харре высказали мнение, что, помимо описания и подтверждения отношений и ролей, речь является средством, через которое формируются условия этих отношений, а значит, и контуры самой личности, причем не только явно, но и посредством непрерывной диалектики экспериментального самоутверждения, вписанного в структуру использования языка. Эффект от такого процесса может быть кумулятивным, то есть прежние дискурсивные практики говорящего могут влиять на то, как слушатель воспринимает сказанное, но при этом говорящий не может диктовать слушателю его интерпретацию. Это приводит нас к взаимозависимости говорящих и к подвижности речевого средства. Согласно такой модели, намерение говорящего не определяет фактическое содержание речи:
Должны ли мы рассматривать разговор как отчаянное декодирование (слушателями) индивидуальных социальных интенций каждого говорящего? В своей версии (1979) теории речевых актов Остина (1975) Серл явно склоняется именно к этому, с учетом того, что тип речевого акта он определяет социальной интенцией человека, который эту речь произнес. Здесь же мы будем доказывать нечто противоположное – разговор, разворачивающийся совместными усилиями всех участников, где последние наделяют (или пытаются наделить) собственные действия и действия друг друга социальной направленностью… то, что говорится, продвигается и меняется по мере развития разговора
24
[Davies B., Harré R. Positioning: The Discursive Production of Selves // Journal for the Theory of Social Behavior. 1990. Vol. 20. № 1. Р. 45.]
.
Аналогичным образом то, что принято называть «идентичностью» говорящего, скорее формируется из текучей среды речевых взаимодействий, чем из первоначального намерения говорящего. Здесь важно, что говорящий в некотором роде зависит от собеседника или собеседницы не только в плане получения лояльности и поддержки, но и в плане выстраивания самосознания:
В процессе социальной интеракции индивидуум формируется не как относительно завершенный и окончательный продукт, но как личность, которая создается и пересоздается посредством различных дискурсивных практик, в которых она участвует. Так же и вопрос о том, кем же является эта личность, остается вечно открытым, а ответ на него меняется в зависимости от позиций, доступных в рамках персональных дискурсивных практик личности и дискурсивных практик других людей
25
[Ibid. P. 46.]
.
Это значит, что, пока говорящие определяют собственные позиции и позиции других, в это же время и их позиции определяются другими. И хотя говорящие намереваются донести свою речь в соответствии с определенной интерпретационной схемой, они также должны учитывать «наличие дискурсов, альтернативных по отношению к тому, что был поднят изначальным говорящим (в особенности дискурсов, которые критикуют поднятый изначальным говорящим)»
26
[Ibid. P. 49.]
. Являются ли эти речевые контакты состязательными или они служат для выяснения статуса, проблема конфликтующих схем интерпретаций имеет далекоидущие последствия.
Социолингвисты лишь недавно научились ценить фрагментарный, ситуативный и неполный характер процесса, в котором речевые контакты определяют идентичность. Подобная смена отношения оказалась связана с распространением постструктуралистского подхода и имманентистского взгляда на язык, при котором речевой акт рассматривается не как случайное выражение трансцендентального синтаксиса, но как отдельная попытка донести значение. Значение это раскрывается постепенно: то, как следует понимать речевой акт, определяется через дискурс, то есть через его обозримое соотношение с другими речевыми актами. Интерпретация является интерсубъективной, кумулятивной, и каждый новый речевой акт так же важен для общего восприятия слушателем (или говорящим) преобладающей дискурсивной практики, как и предыдущий.
Такая теория особенно полезна для понимания общества, которое придавало огромное значение репутации, созданной через публичные речи
27
[О культуре публичной речи в эпоху поздней Античности см.: Bartsch Sh. Decoding the Ancient Novel: The Reader and the Role of Description in Heliodorus and Achilles Tatius. Princeton, 1989; Kaster R. A. Guardians of Language: The Grammarian and Society in Late Antiquity. Berkeley, 1988.]
. Так, например, можно проследить использование риторического топоса сексуальной распущенности как инструмента, при помощи которого оратор мог поставить себя в позицию человека разума, противостоящего выходкам безумца. Если вернуться к случаю Антония, то с такой точки зрения Плутарх оказывается в стороне, а на его месте оказывается Цицерон со «Второй филиппикой». В этом сочинении попытка подорвать продвижение самопровозглашенного диктатора принимает форму сопоставления политических и сексуальных излишеств этого человека в жанре сенатской речи. Речь впоследствии циркулировала скорее в письменной, чем в устной форме; убийство Цицерона от руки офицеров Антония несколько месяцев спустя вполне объясняло такую предосторожность. Такой подход к текстам, процитированным, скажем, Веном, и сам по себе достоин отдельного исследования.
Однако наша задача несколько сложнее. Вместо того чтобы отслеживать использование риторики
sōphrosynē
и женского влияния в одном или даже нескольких случаях, мы намерены отследить субверсию риторической традиции как таковой и распространить идеи социолингвистического позиционирования с отдельных лиц на культурные сообщества. Мы увидим, как группа завоевывает лояльность новых членов, указывая на моральное превосходство своего руководства. Увидим мы и то, как в историческом или параисторическом освещении мужских героических фигур и их женщин язык морали
sōphrosynē
отходит от пути поддержания общего блага и притязаний города и вместо этого бросает вызов городу или семейству в их праве предъявлять претензии к индивидууму.
Изобретение нарратива и риторика гендера
Именно христианские писатели ниспровергли язык морали
sōphrosynē