Страница 10 из 135
Способность мужчины открыто отмежеваться от слабостей, порождающих социальную нестабильность, была важнейшим элементом в его притязаниях на честь, притязаниях, которые постоянно было необходимо обосновывать как внутри аристократического братства, так и на широкой общественной арене, где аристократы по определению были меньшинством. Отчеты о достижениях (будь то личная аскеза или публичные благодеяния) были той монетой, которой платили за честь. И все же сфера личного имела особый семиотический вес. Это означало, что публичный человек должен был постоянно демонстрировать свою надежность перед публикой, отлично натренированной в распознании признаков слабости тела, воли или ума. Ситуация не сильно отличная от той, что описывает в отношении древних Афин Джон Винклер, цитируя Ксенофонта:
На всех уровнях практической морали и поучений мы находим недисциплинированного человека, описанного побежденным или обуянным чем-то, над чем он должен обрести контроль… Выбирая ли генерала для спасения города (Xen.
Mem.
1.5.1) или управляющего фермой (Xen.
Econ.
12.13), необходимо отыскать человека, который является достойным хозяином своих удовольствий, а вовсе не – следуя логике игры с нулевой суммой – их рабом (tais hēdonais douleuōn aischrōs, Xen.
Mem
.1.5.5)
20
[Winkler J. The Constraints of Desire: The Anthropology of Sex and Gender in Andent Greece. New York, 1990.]
.
Римлянин вполне мог ожидать, что его вечные и многочисленные враги воспользуются любой возможностью, чтобы представить его в невыгодном свете на фоне постоянно изменяющейся системы союзов. И хотя его положение зависело от перемен в соотношении сил между его сторонниками и противниками, в его интересах было дать противникам как можно меньше поводов для критики.
Если враги намеревались обнаружить в личной жизни оппонента невоздержанность, способную скомпрометировать его общественный имидж, он должен был оспорить правдоподобие подобных разоблачений, искусно демонстрируя свою безукоризненную честность. Это означало, что он должен был как можно более публично проявлять искреннюю привязанность к целомудренным женщинам своей семьи. Как ни парадоксально, но скромность его жены и родственниц могла быть полезна, только лишь если была широко известна. Таким образом, и она становилась принципиальным элементом в непрекращающейся борьбе за репутацию мужчины и его семьи.
Такое осознание общественного контроля подразумевало, что поддержание фасада образцовой воздержанности являлось долгосрочным обязательством, которое должно было соблюдаться на протяжении поколений. Публичный образ действий римского домохозяйства, включая широко освещаемые «личные» поведение и поступки, понимался и акторами, и их аудиторией как набор риторических средств на службе у семьи в утверждении ее власти.
Если подобное допущение верно, это вносит существенные изменения в наше понимание истории и опыта женщин древности. С одной стороны, это ставит под сомнение и без того скудные источники информации. Если допустить, что многие древние описания поведения женщин были риторически сформированы в соответствии с суждениями о мужском характере, это значит, что и их суждение о реальности было искажено. С другой стороны, сосредоточив внимание на этих искажениях, мы сможем получить более точную картину того, как женщины древности понимали самих себя.
В особенности сложно англоязычным ученым оценить опыт мужчин и женщин древности, не обращаясь к сформированной после эпохи Просвещения концепции индивидуальной автономии. Последняя затрудняет понимание важности женской роли как в самой семье, так и в действиях, совершенных в ее интересах. Обычно предполагается, что, при прочих равных, женщины занимали положение ниже, чем мужчины (если только другие факторы, такие как привилегированный доступ к более властной семейной иерархии через родителей замужней женщины, не нарушали гендерный порядок), при этом оба, женщина и ее партнер, свои действия в рамках личной сферы считали незначительными в сравнении с заметной общественной деятельностью мужчины. Такая точка зрения неминуемо анахронична: идея «частной» сферы, лишенной «публичной» значимости, была просто невозможна (и нежелательна) для сознания человека древности.
Domus
*
[Domus – домус, или дом-особняк одной семьи. – Примеч. пер.]
, с его отождествлением с семьей и шире – династией, был базовой величиной культурной идентичности, политического влияния и экономического производства.
Это значит, что женщины-аристократки понимали свою очень даже видимую «невидимость» в рамках домашней сферы как источник власти и идентичности. И она вовсе не исключала прямые действия за стенами
domus
: активный общественный патронаж, который женщины осуществляли от своего имени, понимался скорее как укрепление, чем подрыв идеологии домашнего согласия
21
[См.: Boatwright M. T. Plancia Magna of Perge: Women’s Roles and Status in Roman Asia Minor // Women’s History and Ancient History / Ed. S. B. Pomeroy. Chapel Hill, 1991. Р. 249–272.]
. Когда мы доберемся до вопроса о том, насколько изменения в репрезентации супружеских взаимоотношений повлияли на женщин, то увидим, что римские замужние женщины высших сословий ревностно охраняли свою особую символическую функцию в риторике женского влияния и яростно сопротивлялись введению альтернативного языка морали, который ставил под сомнение их символическое положение арбитров мужской добродетели.
Чтобы пролить свет на динамику формирования идентичности и статуса, может быть полезно обратиться к современной лингвистической теории. За последние полвека в лингвистике возникло множество подразделов. Они стали ответом как на лекции по теории речевых актов Дж. Л. Остина 1955 года, где тот описал условия, при которых речь создает (или способствует ее созданию) реальность, якобы ею же и описанную, так и на анализ Ирвинга Гофмана понятий «лица» (сосредоточенного на «я» как социальной репрезентации) и «фрейма» (сосредоточенного на том, каким образом заданное представление разговорного материала привлекает внимание к условиям отношений между говорящим и слушающим)
22
[Остин Дж. Л. Как совершать действия при помощи слов // Избранное. М., 1999; Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта / Под ред. Г. С. Батыгина и Л. А. Козловой; вступ. статья Г. С. Батыгина. М., 2004; Представление себя другим в повседневной жизни / Пер. с англ. и вступ. статья А. Д. Ковалева. М., 2000.]