Страница 44 из 103
Наконец у полковника Рауффа закончилось терпение, и он что-то сказал майору. Машинистка вскочила и бросилась вон из комнаты, явно не желая видеть того, что сейчас произойдет. Это испугало Эмилио. Полковник Рауфф нарочито медленно подошел к шкафу в углу комнаты и достал три кожаных стека для верховой езды, по одному для каждого из офицеров. Все трое начали яростно хлестать Эмилио по лицу и по голове, выкрикивая оскорбления. «Хуже всего была не боль, а ужасное чувство унижения».
Избиение продолжалось, пока Эмилио не потерял сознание. Когда он очнулся, то обнаружил, что его прислонили к стене. Голоса немцев доносились до него словно издалека, и он не мог понять, что происходит. Кровь из разбитого лба заливала ему глаза. Неожиданно все происходящее показалось ему очень забавным, и Эмилио истерически захихикал. Когда полковник Рауфф приказал ему привести себя в порядок, Пуччи достал носовой платок, элегантно промокнул кровь и пригладил волосы. «Та́к сойдет?» – спросил он, продолжая хихикать. Полковнику это не понравилось.
После этого Эмилио привязали к стулу и стали зажимать пальцы и запястья в металлических тисках. «Я чувствовал, что кости сейчас треснут, по спине бежал холодный пот». Эмилио снова потерял сознание. Когда он очнулся, его снова стали избивать стеками. Так продолжалось до полуночи: Эмилио приходил в себя и каждые несколько минут снова терял сознание, решительно отказываясь говорить, даже с дулом у виска.
В какой-то момент он очнулся на холодном полу в одиночной камере. В маленьком окне можно было разглядеть звезды в чистом зимнем небе. «Я вспомнил ясные ночи в Африке, когда летал над пустыней, и постарался снова почувствовать, что такое быть свободным человеком». Потом Эмилио вновь провалился во тьму.
На следующее утро, 12 января, он пришел в себя в тюрьме Сан-Витторе. Оттуда его вновь доставили в комендатуру гестапо, где пытки возобновились. Избиения становились все более жестокими. К концу дня у Эмилио треснул череп в нескольких местах и открылось внутреннее кровотечение. В ту ночь Пуччи решил, что у него нет выбора, – он больше не мог выносить боль и знал, что все кончится тем, что немцы его убьют. Лучше закончить все быстро. В Рамиоле, перед тем как отправиться с Эддой к границе, он спрятал в нижнем белье лезвие бритвы, решив, что свой револьвер отдаст Эдде. Полуослепший, в наручниках, впившихся в распухшие запястья, надолго замирая от боли, которая волнами прокатывалась по всему телу, он наконец сумел достать лезвие.
Зажав в зубах холодный кусочек металла, Эмилио не колебался. Он надеялся, что Эдде все удалось, ведь он сделал все, что мог, чтобы ее спасти. Он попытался вскрыть вены, но в наручниках сделать это было невозможно, и он только порезал губы и язык. Тогда Эмилио зажал лезвие в пальцах и поднес скованные руки к лицу. «Я пытался перерезать вены на шее, но был слишком слаб». Из-за перелома черепа у него кружилась голова, и он опять потерял сознание. В себя Эмилио пришел, услышав тяжелые шаги охранников. Впереди был еще один день пыток.
Эмилио пережил этот день, 13 января, и вечером его бросили в камеру. Голова и лицо у него распухли до неузнаваемости. 14 января за ним никто не пришел. Новости о казни Галеаццо и побеге Эдды дошли до Берлина. Шеф Хильде Вильгельм Хёттль утром прибыл в Верону, чтобы лично контролировать охоту за дневниками, которые, по мнению гестапо, находились в Италии. Немцы были полны решимости заставить Эмилио говорить любой ценой.
* * *
Хильде, конечно, была в курсе, что Эдда сбежала с дневниками, за которыми охотился ее отдел. Они охватывали период работы Галеаццо в министерстве иностранных дел. Немка не знала, что Эдда и Эмилио спрятали еще один пакет с документами – «шоколадки» – у доктора Мелокки в Рамиоле, но ей хватало информации, чтобы подозревать, что часть бумаг могла оставаться у семьи Пессина. Однако Хильде об этом умолчала; более того, она доложила руководству, что дневники окончательно пропали.
Чтобы не подвергать риску Эдду или детей в Швейцарии, Хильде рассказала новую историю, которую они с Галеаццо придумали в последние дни в тюрьме. Дневники, доложила она Харстеру и Хёттлю,
находились
в Швейцарии. Но
не у Эдды
. Их ранее поместили в банковский сейф на имя одного дипломата, друга Галеаццо, с тем чтобы он занялся вопросами их публикации после казни. Эдда, возможно, еще этого не понимала, но Хильде уже была уверена, что гестапо будет искать Эдду в Швейцарии, чтобы допросить, а затем ликвидировать.
Уловка Хильде могла бы немного защитить Эдду, но немцы были полны решимости любой ценой помешать публикации дневников и незамедлительно начали планировать операцию в Швейцарии. Хёттль дал Хильде новое задание: она должна под прикрытием отправиться в Швейцарию и разыскать документы, а также этого друга-дипломата. Также ей нужно установить контакт с Эддой и убедить ее молчать о содержании дневников графа и о том, как ее обманули. Немцы полагали, что решение о публикации документов зависит от Эдды. Кальтенбруннер боялся, что если Эдда узнает, где документы, и сможет связаться с неизвестным другом Галеаццо, она их опубликует и сделает это без всяких раздумий, так же как угрожала в письмах Гитлеру и своему отцу.
Хильде согласилась, но при одном условии – она хотела, чтобы Эмилио Пуччи отправился вместе с ней. Эмилио и Эдда были любовниками, объясняла шефу Хильде, и Эдда скорее доверится ему, чем немке. Пуччи был необходим, чтобы узнать, что́ известно Эдде, и убедить ее молчать. Хёттлю это показалось логичным, и он согласился с предложенной стратегией. Он приказал приостановить допросы Эмилио, и это единственная причина, по которой маркиза не пытали 14 января.
В действительности Хильде мучило чувство вины. Она слишком рано передала генералу Харстеру письма, не дав Эмилио достаточно времени для того, чтобы перейти границу. Теперь она жалела, что не потянула время, даже если бы это имело последствия. Взять Эмилио с собой в Швейцарию было единственным способом не дать гестапо его убить. Кроме того, та́к она не допустила бы, чтобы он сломался под пытками и заговорил. Хильде могла таким образом спасти и его, и себя.
Но, прибыв в Милан, она узнала, что есть проблема: Эмилио больше не хотел иметь ничего общего с красивой немецкой шпионкой и не желал работать на нацистов.