Страница 28 из 103
Хильде призналась Галеаццо, что она агент германской разведки, и Галеаццо, о чем не подозревало руководство Хильде, составлял для нее отчеты, отправлявшиеся в Берлин и Мюнхен. Они часами обсуждали, как лучше всего преподнести Кальтенбруннеру идею о том, что дневники стоят всех этих хлопот. Пока Галеаццо считался врагом итальянской фашистской партии, а не Третьего рейха, Хильде не приходилось выбирать между любовью и фатерландом. Каким-то образом в этот момент морального кризиса Хильде все еще надеялась сохранить нейтралитет.
* * *
Однако в Скальци определенную «недвусмысленность» в отношениях между Галеаццо и Хильде заметил не только дружелюбный тюремный охранник Марио. Их близость стала вызывать подозрения, и за две недели до Рождества пара решила с этим что-то делать. На досудебном слушании Галеаццо устроил целое представление, требуя, чтобы судья объяснил, «кто эта женщина, которую они ко мне приставили? Она постоянно у меня толчется. Утром готовит мне кофе и убирает у меня в камере, периодически надолго прерываясь, чтобы поговорить. Днем она опять приходит, приносит мне чай и остается поиграть в шахматы или шашки. Короче говоря, я не могу от нее избавиться. Она преследует меня словно тень». Судья довольно улыбался и явно был рад тому, как досаждает Галеаццо надзор немцев, который, надеялся судья, не ослабнет.
Друг Галеаццо Дзеноне Бениньи был в курсе их тайны, но не совсем понимал, как относиться к Хильде. Однако в декабре он пришел к выводу, что Хильде по меньшей мере «слегка влюблена» в Галеаццо. Дзеноне был одним из самых старых друзей Галеаццо – они подружились еще в школе в Ливорно. Во время своего восхождения к власти Галеаццо помогал Дзеноне устроиться на хорошие места в государственных структурах, включая пост своего помощника. Теперь Дзеноне оказался в тюрьме – во многом из-за этой дружбы. Не будучи членом Большого совета, он не имел никакого отношения к голосованию 24 июля. Тем не менее Дзеноне арестовали и на допросах с пристрастием интересовались, кому он верен – своим дружкам, таким как Галеаццо Чиано и Дино Гранди, или фашистской партии.
Проскользнув в камеру Галеаццо с помощью доброго Марио, который иногда позволял старым друзьям поговорить вечерами, Дзеноне был удивлен, застав в камере «хорошенькую, улыбающуюся молодую женщину <…> разговаривавшую с легким немецким акцентом, но на прекрасном итальянском».
– И кто эта женщина? – спросил Дзеноне, когда она ушла.
– Шпионка, – ответил Галеаццо, пожав плечами, – но ей можно доверять.
«Не считая фрау Битц, которая действовала из корыстных побуждений или, может, потому, что была слегка влюблена в Галеаццо, – писал позднее Дзеноне, – единственным человеком, пытавшимся смягчить положение Чиано» был дружелюбный охранник Марио Пеллегринотти.
* * *
Тем временем политический процесс продолжался. Все участники оказались втянуты в паутину интриг, особенно Галеаццо. Некоторые политические группировки в Вероне хотели убрать графа. И немецкий посол в Республике Сало, и итальянское отделение СС настаивали на продолжении судебного процесса. Сегодня можно с уверенностью утверждать, что за возвращением графа в Италию стоял Риббентроп, который с нетерпением ждал казни своего врага. Дневники могли доставить Риббентропу проблемы, и если они исчезнут вместе с Галеаццо – прекрасно! С другой стороны, руководство Хильде, особенно Кальтенбруннер, нашло оскорбительной для себя идею политической казни Галеаццо какими-то итальянцами и очень не хотело, чтобы Риббентроп остался чистеньким. Это заставило СД и ее родственную структуру, гестапо, осторожно обсуждать секретную сделку по освобождению Галеаццо, столь настойчиво продвигаемую Хильде. Муссолини говорил то одно, то другое и явно не хотел давать окончательный ответ. Переговоры об освобождении требовали деликатного подхода.
Указ о помиловании за подписью Муссолини был очевидным решением проблемы. В середине декабря Эдда в последний раз отправилась на озеро Гарда, чтобы умолять отца о помиловании. Муссолини небрежно заверил ее, что Галеаццо вскоре окажется на свободе, но настаивал, что в данный момент он бессилен остановить судебный процесс. Возможно, Муссолини действительно не мог ничего сделать, чтобы помочь Чиано. Он и сам в известном смысле был политическим заключенным в своей вилле на берегу озера. Но более вероятно, что Муссолини просто взвешивал свое политическое выживание и жизнь Галеаццо. Что он мог предложить своей дочери? Галеаццо написал Эдде трогательное письмо. «Я подхожу к Рождеству, чувствуя себя очень несчастным, без [детей], без тебя», – писал он. Эдда хотела, чтобы отец разрешил ей увидеться с Галеаццо на Рождество. Муссолини обещал выполнить ее просьбу.
* * *
23 декабря Эдда написала мужу, упомянув про отцовское обещание. Они смогут устроить маленький праздник! «Откровенно говоря, бывают моменты, когда мне кажется, что я схожу с ума, – писала она. – Я грущу, я очень люблю тебя, и ты как никогда близок мне».
Галеаццо знал, что не стоит доверять тестю, и уже смирился с неизбежным. В ту же ночь, оставшись один после ухода Хильде, он написал три письма: итальянскому королю в изгнании Виктору Эммануилу III, британскому премьер-министру Уинстону Черчиллю и письмо-предисловие к дневникам, адресованное нам, его будущим читателям.
В письме королю Галеаццо назвал своего тестя единственным виновником трагедии, постигшей Италию. «Один человек, всего один», – писал он, нес ответственность за войну, которая разрушила страну.
Обращаясь к Черчиллю и ко всему миру за пределами Италии, Галеаццо возложил равную ответственность на Муссолини и немцев. «Я никогда не был соучастником Муссолини в этом преступлении против нашей страны и человечества, в этой войне, в которой он сражался бок о бок с немцами», – написал Чиано британскому премьер-министру. Галеаццо попытался объяснить, что увидел и познал адскую тьму и дневники – единственное искупление, которое он может получить. «Преступление, которое я готовлюсь искупить, – писал Галеаццо, – состоит в том, что я был свидетелем и испытывал отвращение к холодной, жестокой и циничной подготовке Гитлера и немцев к войне. Я был единственным иностранцем, который вблизи видел эту отвратительную банду, готовящуюся втянуть мир в кровавую войну. Сейчас, согласно закону бандитов, они собираются устранить опасного свидетеля». Галеаццо уже знал, что его казнят, но хотел, чтобы его дневники попали к Черчиллю.