Страница 11 из 80
С тех пор она больше не пыталась обнять его и тщательно соблюдала незримую дистанцию между ними. Джеймс постепенно позволил ей приблизиться, но даже мысли не допускал о том, чтобы эти тонкие, изящные руки обвили его. Несколько ударов сердца они простояли в молчании, слушая бессмысленную болтовню семьи — назойливое жужжание сорок на заднем плане.
— Прости, если сегодняшнее собрание оказалось для тебя слишком внезапным. Доктор… — Она запнулась и мягко откашлялась. — Мы подумали, что знакомое окружение может пойти на пользу.
Знакомое… В памяти мелькнул образ большой семейной прогулки по бескрайним лужайкам, смеха и лёгкости.
На пользу чему?
Джеймс не задал этот вопрос вслух и не ответил. Говорить было нечего. Что бы им ни было нужно для успокоения, его долгом было это обеспечить. Это он понимал, даже если исполнение давалось с трудом.
— Ты всегда стоишь у окна или на балконе и смотришь в сторону леса. Что там? — тихо спросила она.
— Покой, — пробормотал он, слегка удивлённый собственным ответом.
— Неужели в твоей семье царит такой хаос? — её щёки залились румянцем. — Мы — твоя семья, и мы все тебя любим. Очень сильно, Джеймс. Пожалуйста, не веди себя так, будто мы чужие!
Он медленно обернулся и уставился на группу родственников, горячо обсуждавших, что с ним делать, словно он был редким зверем, перевернувшим их мир. Дядя Хьюберт с женой и дочерьми сбились в угол, яростно перешёптываясь и бросая на него быстрые взгляды. Остальные кузены и тётушки вели свои собственные дебаты, а сестра играла на пианино совсем не так, как прежде.
— Они… очень заняты.
Хаос. Они олицетворяли хаос, в то время как ему отчаянно требовалось спокойствие.
— Они желают тебе только добра… и я тоже.
Джеймс посмотрел на неё сверху вниз, заметив блеск слёз в её глазах. Она явно старалась не расплакаться, и в нём шевельнулось новое, странное и совершенно незнакомое чувство.
— Что, по мнению семьи, является для меня благом?
В её глазах вспыхнула искра. Возможно, надежда. Он почти не разговаривал ни с ней, ни с кем-либо ещё. Семья говорила слишком много, а затем ждала ответов на вопросы, которые он не хотел давать. Прошлое осталось в прошлом. Он оставил его позади. И всё же они жаждали разорвать его на части, чтобы узнать, какова была его жизнь последние десять лет. Эти воспоминания принадлежали только ему, и он не был обязан ни с кем делить свои личные муки и бесконечные тщетные надежды.
Джеймс не был должен миру ничего, кроме самого факта своего выживания. В том месте, где он провёл столько лет, не оставалось пространства для мыслей о других. Воспоминания о прежней жизни, надежды и мечты были лишь орудиями пытки — слабостью, на преодоление которой у него самого ушли годы.
Его мать лелеяла множество ожиданий. Она суетилась вокруг, постоянно напоминая — ненавязчиво, но неотступно — о том, чего ждёт от него мир, чего ждёт она и их знатная семья. Герцогиня наблюдала за ним ежедневно с выражением хрупкой надежды и твёрдой решимости. Джеймс не понимал этого, и ему это претило.
— Чего ты хочешь от меня, мама?
— Спасибо, — прошептала она, и на её лице расплылась самая широкая улыбка с момента его возвращения.
— За что?
— Я и не надеялась снова услышать, как ты называешь меня мамой. — Улыбка не сходила с её губ. — Сезон начался. Главное сейчас — найти тебе жену, и мы должны подготовить тебя к выходу на брачный рынок.
Жена…
На этот раз его сердце дрогнуло. Джеймс никогда не думал о своём будущем так откровенно. Прошлое хранилось в строго охраняемом уголке его разума и сердца, и он не желал возвращаться туда или делиться этим с кем-либо. Настоящее было пространством, в котором он существовал сейчас, — местом для того, чтобы терпеливо сносить жизнь, пока он привыкал к существованию, от которого давно отказался.
На счету было каждое мгновение дня. Ничего больше. Жена означала жизнь, которая ему не принадлежала, будущее, способное развеяться, как дым, от лёгкого дуновения ветра. Его охватил глубокий холод.
— Почему это так важно?
— Женитьба? — В её голосе прозвучал почти ужас.
— Да.
— Ты герцог!
— Я знаю. Как это связано с женой?
Её короткий вздох отозвался эхом в пространстве между ними.
— Всё общество знает, что ты пропадал много лет. Хотя ты вернулся, и я объявила, что ты мой сын, наша семья по-прежнему будет под пристальным наблюдением высшего света и королевы. Мы… ты должен пройти эту проверку. Никто не должен усомниться в том, что ты мой сын и герцог Вулвертон. Особенно королева. В сложившихся обстоятельствах тебе позволительно не заседать в парламенте в этом сезоне. Ты будешь готов к следующему.
И снова этот странный разрыв в логике.
— Пропустить заседание палаты лордов допустимо, а вот пропустить…
Он попытался подобрать слово, но память молчала.
Герцогиня кивнула и закончила за него.
— Брачный сезон. Балы и танцы, театр и опера, прогулки по Роттен-роу или даже визиты в Амфитеатр. Это совершенно естественно, и, уверяю тебя, это первый шаг к восстановлению твоего положения в обществе.
— А если у меня нет желания его восстанавливать?
В её взгляде вспыхнул укор.
— Как ты можешь так говорить? Это важнее всего, мой дорогой сын — добиться, чтобы общество приняло тебя. Но этого не случится, пока ты будешь молча сидеть дома, не в состоянии обсуждать государственные дела. Они будут пользоваться твоим невежеством, а это недопустимо.
Невежество.
Холод в животе сжался туже, будто готовый пронзить до костей. Он не понимал ничего в прошлой и нынешней политике королевства. Его семья всегда придерживалась либеральных взглядов, поддерживая законопроекты для улучшения жизни бедных и стабилизации экономики. Какие законы принимались последнее десятилетие — он не знал. Велись ли войны и чем они закончились — он не знал. У него не было связей. Он был герцогом без политической силы. Беспокойная энергия всколыхнулась в нём, и он повернулся к темноте леса, жаждая скрыться в его безмолвных глубинах.
Его семья отчаянно хотела, чтобы он стал нормальным. Чтобы вернулся тот юноша, каким он был до роковой экспедиции в канадскую глушь — той экспедиции, из которой его друг вернулся живым и невредимым. Джеймс не помнил того свободного мальчишку. Честно говоря, он с трудом вспоминал себя молодым джентльменом на пороге взрослой жизни.