Его пленница

Он делает шаг вперед.

Я не отступаю. Сил нет.

– Хочешь разозлить его? – спрашивает он без той своей идиотской улыбки. И потом снова делает шаг ближе. – Он с катушек слетает, когда тебя кто-то касается.

С этими словами он достает руки из кармана. Касается моей щеки. Наклоняется.

И целует.

Я замираю, словно мир вокруг на секунду выключается, и остается только это прикосновение. Не грубое, не хищное, как у Райана.

Капли бьют по плечам, по затылку, но я вдруг перестаю чувствовать холод. Вместо него жар, который поднимается откуда-то изнутри, из самой груди, и разгоняет липкий ужас, сковывавший меня последние часы.

В голове звенят его слова: «Он с катушек слетает, когда тебя кто-то касается». И в этом есть что-то дикое, почти безумное, потому что он будто бросает вызов самой тьме, которая тянется ко мне со всех сторон. И этот вызов вдруг отзывается во мне.

Да. Я хочу его разозлить. Даже если для этого придется целоваться с тем, кто не лучше него.

Сначала я стою неподвижно, только ресницы вздрагивают от капель, падающих прямо на лицо. Но потом, сама не понимая, как это происходит, поднимаю руки, обхватываю его за шею, притягиваю к себе чуть ближе, так, чтобы между нами не осталось ни миллиметра пустого, холодного воздуха.

Дождь становится громче, будто весь город теперь дышит в такт этому поцелую. Капли скользят по нашим лицам, смешиваются, падают с подбородков, и в какой-то момент я перестаю различать, где заканчиваются его губы и начинаются мои.

Он не торопится, не давит, но держит крепко. Ладонь ложится на мою спину, прижимает к себе. Я не чувствую ничего, кроме азарта. Кроме желания и впрямь разозлить его высочество.

Где-то рядом снова кричат, кто-то пробегает мимо, скользя по мокрому асфальту, но эти звуки доходят до меня будто сквозь толстое стекло. Есть только дождь, его руки, его дыхание, и то, как он на секунду отрывается, смотрит мне в глаза.

А потом я чувствую, как в бок, чуть ниже ребер, врезается что-то острое. Не сразу понимаю, что это. Ощущение странное, будто не боль, а резкий, ледяной укол, который на секунду замораживает все внутри.

Следом приходит боль. Горячая, рваная, расползающаяся по телу, как чернила по мокрой бумаге.

Я дергаюсь, пытаюсь отстраниться, но Билл держит крепко – одной рукой все еще прижимает к себе, второй – вдавливает лезвие глубже, а потом резко выдергивает.

Я открываю рот, чтобы закричать, но из горла вырывается только хрип. Воздух вдруг становится слишком густым, чтобы его вдохнуть. Перед глазами мелькают белые вспышки, и на секунду мир будто рассыпается на отдельные кадры: капли дождя, летящие по дуге, темные глаза Билла совсем близко, его пальцы, сжимающие рукоять ножа, и эта странная, жуткая сосредоточенность на его лице, будто он делает не что-то чудовищное, а просто поправляет пуговицу на рубашке.

– Всегда знал, что сосаться с тобой будет то еще удовольствие, – шепчет он, и в голосе нет ни злости, ни радости, только эта пугающая, ледяная пустота. – Но ты опоздала, Хейзел. Надо было ответить мне до того, как спускать этого урода на меня.

Я пытаюсь ударить его, схватить за руку, оттолкнуть, но тело не слушается. Руки тяжелеют, пальцы не сжимаются в кулаки, а скользят по его мокрой толстовке. Я цепляюсь за него, не чтобы удержать, а чтобы не упасть.

Он отпускает меня, и я падаю на мокрый асфальт.

Где-то вдалеке снова кричат, кто-то зовет кого-то по имени, машины сигналят, но все это звучит так, будто доносится из другой комнаты, за закрытой дверью.

Я пытаюсь пошевелиться, приподняться, но мир наклоняется, и меня накрывает волной темноты. В последний момент я вижу, как Билл наклоняется ко мне, как будто хочет сказать что-то еще, но я уже не слышу.

Последнее, что остается в голове, – не боль, не страх, а глухая, злая обида: я отключила мозг, поверила, хоть на одну чертову секунду, что кто-то может быть на моей стороне.

И вот чем это закончилось.