Его пленница

Глава 9

Я уже чувствую, как он снова подается вперед, и в этот момент из темноты переулка вдруг выныривают три женские фигуры. Свет старого фонаря ложится на них косыми полосами, и я сразу узнаю соседок: ту, что вечно выгуливает визгливую собачонку, пожилую с тяжелой сумкой и молодую, которая всегда торопится, будто город вот-вот рухнет, если она не успеет на автобус.

И в эту секунду я делаю то, на что у меня еще хватает голоса:

– Помогите! – кричу так громко, что в горле вспыхивает боль. – Он ко мне пристает! Не отпускает! Пожалуйста! Сделайте что-нибудь!

Первая, та, что с собачкой, первой выходит из оцепенения.

– Эй, ты чего творишь?! – рявкает она, голос у нее резкий. – Руки убрал, живо!

– Сейчас полицию вызовем! – вступает и пожилая. – У меня участковый на быстром наборе!

Молодая тянется к телефону, пальцы у нее дрожат.

Райан не дергается, не бросается на них, не пытается оправдываться. Он просто чуть поворачивает голову, смотрит на них как на мух, а потом медленно, нарочито спокойно разжимает пальцы. Хватка исчезает не резко, а так, словно он сам решает отпустить, а не потому, что его заставили.

Делает полшага назад, освобождая пространство между нами, но не отводит взгляда от меня. Наклоняется к моему уху и шепчет так тихо, что слышу только я:

– Сладких снов, зеленоглазка. Увидимся дома.

Потом выпрямляется, чуть кивает соседкам, будто прощается с ними, и спокойно уходит в темноту переулка, растворяясь в ней, как тень, которая никогда и не была настоящей.

Что еще за увидимся дома? Умеет он поднимать людям давление, когда оно еле-еле снижается до номального.

Соседки тут же окружают меня, накидываются с вопросами и утешениями одновременно.

– Ты как? В порядке?

– Он не ранил тебя?

– Бедная. Вчера с ножом напали, теперь вот это..., – старушка еще что-то говорит, пока мы идем к подъезду.

По дороге они не умолкают ни на секунду. Та, что с собачкой, возмущенно бормочет:

– Вот же времена пошли! Ни днем, ни ночью покоя нет. А ты молодец, что закричала. Иначе мы бы не заметили.

Пожилая качает головой:

– Надо было сразу в полицию звонить. Или хотя бы участковому. У нас в подъезде вон на стенде его номер висит.

Молодая вздыхает:

– Главное, что сейчас все хорошо.

Я отвечаю короткими, почти автоматическими фразами: «Да», «Спасибо», «Все нормально». А мысли крутятся вокруг одного: вокруг его шепота. «Увидимся дома»

Женщины провожают меня до самой двери.

– Точно все хорошо? Может, посидим, попьем чаю? Или хотя бы дверь откроем вместе, проверим, чтобы внутри никого не было, – предлагает молодая.

Уж это точно не нужно делать. Когда увидят, что там у меня за бомбоубежище, испугаются они скорее меня, чем того, кто вломился ко мне и того, кого сейчас увидели.

– Спасибо, я сама, – тихо, но твердо отвечаю я. – Я, правда, в порядке. Простите, если доставила неудобства.

Они переглядываются, будто не уверены, стоит ли оставлять меня одну, но все же кивают.

– Какие там неудобства.

– Верно. Мир нынче опасен. Ты это зови, если что.

Я снова киваю, провожаю их взглядом, пока они не скрываются за поворотом лестничного пролета, и только тогда вставляю ключ в замок.

Дверь открывается, я захожу внутрь, закрываю ее за собой и прислоняюсь спиной к холодному дереву. В квартире тихо. Слишком тихо после всего этого шума, криков и бешеного ритма улицы.

Медленно сползаю вниз, сажусь на пол прямо в коридоре.

На телефон приходит уведомление. Сообщение от него:

«Бедная Хейзел попала в беду, а жалкие соседки выручили. Как мило»

Козел! Псих!

Так вот, что он имел ввиду под “увидимся дома“. Камера. Но я так и зависла у порога, даже дальше не прошла. Тогда как он узнал, что я вошла в квартиру? Камера... не одна? Черт! Сколько он их здесь расставил?

Пальцы сами набирают сообщение:

«Какого хрена ты лезешь в мою жизнь? И сколько здесь камер?»

Он печатает. Долго.

«Не заводись так. На тебя же бедняжку парень напал. Не сиди там, на холодном полу. Пройди на кухню, достань из правой верхней полки свою любимую белую кружку с полосками, выпей воды. Успокойся. Иди в ванную, прими душ, чтобы расслабиться. И да, занавеску оставь, как есть. Не закрывай, а то все удовольствие портишь. Почисти зубки красной щетечкой. И ложись в кровать. Тебе на работу еще надо завтра»

Я перечитываю снова и снова. Руки сжимают телефон, дыхание перехватывает от каждого слова. Он... Этот чертов псих... Он расставил их везде. Ванная... Он... Этот больной видел, как я принимаю душ. Как долго?

«Не закрывай занавеску… оставь как есть…»

Я роняю телефон. Он глухо ударяется о пол. Эти слова врезаются в сознание, как осколки стекла. Меня накрывает волной тошноты, ледяной, выворачивающей наизнанку.

Я вскакиваю, будто пол вдруг стал раскаленным. Выбегаю из дома. Несусь по лестницам вниз. На улицу.

Бегу как можно скорее. Не знаю куда. Главное подальше от этой квартиры. От него.

Сворачиваю за угол и тут же врезаюсь в кого-то. Падаю на холодный асфальт.

– Глаза разуй, блядь, курица! – раздается надо мной мужской голос. Игнорирую его. Встаю и бегу дальше.

Останавливаюсь, лишившись сил. Опираюсь на колени руками, чтобы восстановить дыхание.

Машины проносятся рядом с такой же скоростью. Везде шум: звуки скользящих по асфальту шин, сигналы, чьи-то голоса, топот шагов рядом проходящих людей. Но весь этот шум в голове перекрывает одно его сообщение, от которого мутит.

Начинается дождь, будто мне других проблем было мало. Женщины с визгливыми криками начинают бежать, прикрываясь от ледяного потока.

Они скользят по мокрому асфальту, торопятся, спотыкаются и исчезают, оставляя после себя только эхо торопливых шагов и запах дешевого парфюма, который дождь тут же смывает.

А я не двигаюсь. Стою, согнувшись, уперев ладони в колени, и чувствую, как капли бьют по спине, по затылку, стекают по шее под воротник, пропитывают куртку, делают ее тяжелой.

Холод ползет под одежду, но я не чувствую его как что-то отдельное - он сливается с тем внутренним ознобом, который не унять ни пледом, ни горячим чаем.

И вдруг передо мной появляются чьи-то ноги.

«Райан» проносится в голове, и внутри все сжимается, будто я снова там, прижатая к стене, без шанса на вдох.

Я медленно выпрямляюсь, поднимаю голову, готовясь увидеть эту полуулыбку, этот взгляд, в котором нет ничего, кроме удовольствия от того, что он со мной делает.

Но это не он.

Передо мной стоит Билл. Руки в карманах брюк. Его лицо серьезное, даже жесткое, будто он сам не рад тому, что оказался здесь. На нем промокшая толстовка, та же шапка на голове., капли стекают по скулам, собираются на подбородке и падают вниз. Он не улыбается, не пытается казаться дружелюбным, просто смотрит на меня, будто оценивает, насколько я сломана.

И это не успокаивает. Совсем. Потому что этот придурок не лучше психа.