Его пленница

Эта ее свобода, пусть и крошечная, заставляла меня хотеть ее еще сильнее. Не чтобы защитить, нет. А чтобы подпитываться этой дерзостью. Чтобы смотреть, как она снова и снова говорит «нет» тем, кто привык слышать только «да».

И чем больше я наблюдал, тем сильнее это становилось похоже на одержимость. Я ловил каждое ее движение, каждую смену выражения лица. А позже начал замечать, как тело отзывается просто на ее имя.

Хейзел...

Одно имя. И мне сносило крышу. Я видел ее кожу – бледную, с синевой вен на запястьях, и думал, как она будет гореть под моими пальцами. Это не была нежность. Это был голод.

Я хотел ее. Не как женщину – как территорию. Как вещь, которую никто не имеет права трогать, кроме меня. В голове прокручивал сцены, от которых у самого темнело в глазах: как прижимаю ее к холодной стене, как рву эту больничную ткань, как она кусает губы, чтобы не закричать. И я бы целовал ее. Жестко, до крови, до синяков, чтобы каждая клетка ее тела запомнила мой вкус.

Я заводился от одного ее взгляда. От того, как она хмурила брови, когда злилась. От того, как дрожали ее пальцы, как вздымалась грудь. Я представлял, как развожу ее ноги, как вхожу в нее – медленно, смакуя каждый стон, который она попытается проглотить. Она бы сопротивлялась. А я бы ломал это сопротивление, слой за слоем, пока она не признала бы, что принадлежит только мне.

Это было грязно. Больно. Идеально. Я хотел оставить на ней отметины, которые не заживут. Чтобы каждое утро она смотрела в зеркало и вспоминала, чья она теперь.

Собирался воплотить все свои фантазии в реальность. Пока эта зеленоглазая заноза не ушла. Резко. Я и глазом моргнуть не успел.

А потом и сам ушел, чему эти жалкие людишки радовались. Чуть от счастья не прыгали. Так и подмывало вернуться, бросить им в лицо: «Шутка», – и насладиться, как перекосятся их убогие рожи. Но не вернулся. Какой в этом кайф? Там для меня уже ничего не осталось – ни вкуса, ни смысла. А потому просто ушел.

Раздобыл на нее все. Всю ее жизнь, до последней трещинки. Историю такую сладкую, что я перечитывал ее до самого утра, смакуя каждую строчку. Пока я плел план, как забрать ее себе, она снова ускользнула. От семьи. Просто забрала с собой сумку с вещами, даже не чемодан, и удрала. В другой город чтоб ее.

Полететь за ней? Я именно так и собирался сделать, уже чувствовал ее запах за тысячи километров. Но мой великий поход оборвал отец. Отец... одно название. Этот маразматик решил меня в другую психушку упечь. Не получилось. А затем усадил меня в свое кресло в компании, в своей дохлой империи, которую я с пребольшим удовольствием пустил под откос. Он ее еле вытащил из дерьма, но главного это не меняло – я заставил его за пару месяцев поседеть лет на десять.

Мой отец, старый лис, думал, что если занять меня делами компании, я стану нормальным. Как же он ошибался. Чем больше я погружался в скучные отчеты и переговоры, тем ярче в голове вспыхивал ее образ.

Хейзел. Ее запах, который я помнил лишь однажды, когда она проходила мимо, – чистый мыльный и чуть сладкий. Я закрывал глаза в кабинете и видел, как она сидит в какой-то захудалой квартире, одна, с этой своей сумкой.

Я хотел ее найти. Хотел забрать себе. Но пока не было возможности. Старый черт не оставлял меня в покое. Видите ли наследник Роудс не должен быть психом. А я таким родился, папочка, что поделать. Псих, который был без ума от того, что делал с другими.

Спустя три года он наконец слёг, а вскоре и на тот свет попорхал. Был у него один доверенный человек в компании, которому я и передал все это добро. Пусть разбираются с этой скукотой сами. Он кстати ничего против не сказал, только чтобы не терял связь с ним, потому что все это принадлежало мне, как наследнику.

Я приехал в город, где она решила спрятаться. Нашел ее сразу. Готовился к чему угодно: к роскоши, к грязи, к фальшивому блеску. Но не к этой дыре, где она решила закопать себя заживо. Один взгляд на эту нору – и меня захлестнуло желание поджечь ее к черту, выжечь это место дотла. Это все не шло ей. Как не шло и то место, куда она теперь таскала свое гордое тело. Жалкое кафешко с жалкими людишками, где улыбки раздавали, как просроченную жвачку.

А когда я увидел ее – улыбающуюся, вежливую, склоняющую голову перед каждым ничтожеством, – кровь вскипела и забурлила у меня в висках, как расплавленный свинец. Это была не она. А я хотел ее настоящую.

День за днем я следил, впитывал, изучал. И с каждым днем видел, как она старательно хоронит себя прежнюю. Нацепила на себя маску послушной девчонки, которую я терпеть не мог. Ни на ней. Ей это не шло. Ни на йоту. Как не идет волку овечий ошейник.

Ей шел иной взгляд. Тот, что замораживает воздух. Тот, в котором она убивала соперника на месте, разбиралась с теми, кто осмелился коснуться ее пальцем, и не для того, чтобы потом извиниться за то, чего не делала, и покорно опустить голову. Это была уже не моя Хейзел.

Вот я и решил вернуть себе свою. Пошел в то кафе. Занял столик, который она обслуживала. Заказал американо. Так, на автомате. На деле терпеть его не мог.

В тот момент, когда она подошла ко мне и заговорила, весь мой мир перевернулся. Я смотрел на нее, и внутри все сворачивалось в тугой узел. Она стояла передо мной – та самая Хейзел, но будто выпотрошенная, лишенная того огня, что я помнил. Улыбка, которую она мне выдала, была фальшивой до скрипа зубов.

Я гонял ее по залу, придумывая новые поводы. Но она покорно меня слушалась с этой дурацкой улыбкой на губах.