Исчёрканная

Ящики для рассады – пустые, с крупинками земли, засохшими с давнишних времён, со стручками семян, рыжими лепестками ноготков. Едкий запах проявителя из кладовки. Счётчик, обмотанный изолентой. Распотрошённое радио на клеёнке. Пожелтевшие кружевные чехлы на подушках и холодильник с сильным запахом мазей. Комок ваты, окаменевший, прилипший к этажерке рядом с тёмной баночкой с застывшим йодом.

– Не хочу тут, – хрипло сказал Демьян.

Не думал так говорить: глупо было и бесполезно, больше-то негде. Но при мысли остаться с дедом, который его не признавал никогда, корил шёпотом маму, что связалась с его отцом, ругался втихаря, что у неё чуть жизнь под откос не пошла из-за первого брака, из-за случайного ребёнка… В лицо Демьяну никогда такого не бросал, но всё было ясно.

«Не хочу тут». Он ждал, что дед станет стыдить, фыркнет, ответит что-нибудь колкое, как обычно. Но дед сказал:

– И я не хочу, Демьян. Мы не сживёмся и Лянке всё к тому же испортим. – Взял с дивана папку с его документами, подготовленными для опеки. – В кадетское училище наше не думал? По возрасту проходишь.

– Только с Ляной… – Вышло хрипло, Демьян прочистил горло. – Только с Ляной не запрещайте видеться.

Деду это не очень нравилось. Но он кивнул. Ещё бы он не кивнул. И Демьян тоже кивнул.

В будущем их встречи втроём никому удовольствия не приносили: дед нервничал, Демьян злился, Лянка подросла, стала чувствовать напряжение. Но у них всё равно оставались дни, украденные часы, когда она убегала к нему из школы, и они гуляли по городу, Лянка рассказывала про какие-то свои горести. Иногда заходили в тир, а иногда забредали в их старый двор, стояли, глядя на чужие окна, и раскапывали секретики. Земля, фольга, сухие жучки, маргаритки и ноготки. Цветик-семицветик, пух, кленовые самолётики. Оторвёшь лепесток, пустишь по ветру, загадаешь желание, и всё сбудется.

* * *

– А если бы по правде надо было в кого-то выстрелить, ты бы выстрелил?

– Не знаю, Лянка. Суть же не в том, чтобы непременно стрелять, если есть пушка. Суть в том, чтобы все вокруг думали, что я умею стрелять.

* * *

Демьяна тревожило, что Лянка никогда не заговаривала о родителях. Даже не вспоминала, как будто и не было. Дом помнила. Книги помнила. А маму с папой – как будто нет. Он и хотел напомнить, спросить нарочно, и страшно было тревожить. Даже не замечал ни разу, чтоб она плакала, – хотя с тех пор, как он поступил в кадетское, они и видеться-то стали раз в пару месяцев.

И всё-таки однажды не выдержал, спросил деда. Они втроём собрались в кафе: Демьян в увольнительной, у Лянки каникулы, дед пенсию получил – гуляли. Сидели за круглым столом в красивом месте, уже принесли пирожные и салаты, дед попивал, мурлыча от удовольствия, кофе, а Лянка ушла мыть руки. И Демьян выпалил:

– Она хоть про родителей вспоминает?

Дед скосил на него глаза:

– Нет.

– Это нормально вообще? – вырвалось у Демьяна. – Что она вот так… будто в коробочку всё спрятала и выкинула.

«Коробочка» неприятно резанула, вспомнилось, как заполнял бумажки на коробки на складе в училище. Как Колька, подмигнув, попросил уронить пару бланков.

– Или сама спряталась от всего, – тяжело сказал дед. Оглянулся на дверь, за которой скрылась Ляна, подался к Демьяну ближе: – У всех по-разному. У неё вот так. Не лезь!

– Но как-то… неправильно это.

Ему и за Ляну было страшно, и за маму с папой обидно, и завидно: он бы тоже хотел отключиться от всего этого, не думать, позабыть. Не было его жизни до взрыва, до училища. Только сейчас всё началось. А там, сзади, ни тоски, ни горя. Очень хотелось просто жить, не волочь всю эту боль из прошлого за собой.

– У всех по-разному, – строго повторил дед. – Она умная, Лянка, она душу свою бережёт. Не то что мы с тобой.

«Мы с тобой»? Демьян до этого и не думал, что дед чего-то там страдает. Молчит, ворчит, указания раздаёт.

– Алина уж пять лет как ушла. А всё больно. А тоска какая… Нет, нет, пусть уж лучше Иляна ни о чём об этом и не думает даже.

А, так он не о родителях вовсе! И в голову не пришло бы, что он по бабушке скучает… Демьян вздохнул. Дед вздохнул. Демьян хотел было спросить, но вспомнилось Колькино: «Просто поставь вот сюда и не задавай вопросов. Тебе пара тысяч лишняя?» Пара тысяч была не лишняя: сводить Лянку в книжный в очередную увольнительную, да и копить потихоньку. Понятно, по тыще не скопишь, но ещё оклад в училище, кое-какие мелкие заработки – глядишь, к восемнадцати что-то накопится. Лишним не будет.

Хлопнула дверь, и к столу с криком «Вспомнила!» подлетела Ляна.

– Что ты вспомнила? – усмехнулся дед, помогая ей взобраться на стул.

Демьян его по-прежнему недолюбливал, но, глядя, как Лянка к нему ластится, как смеётся, как он нарезает ей медовик на кусочки, оттаивал понемногу, встреча за встречей. Взглядом говорил на прощанье: спасибо за Лянку. Дед, кажется, понимал. Как будто отвечал, тоже взглядом: не подведи смотри.

– Девятнадцать! Девятнадцатилетний Антон Иванов придумал рецепт современного мыла!

– Ох, врёшь, Лянка, ох, выдумываешь! Не было никакого Антона Иванова, а мыло придумали ещё шумеры.

– Ну вот откуда ты всё знаешь, деда…

* * *

– Я не удержу.

– Удержишь. Вот здесь берись. И вот так держи.

* * *

Сначала это было просто подработкой на училищном складе, потом его пару раз просили доставить кое-что по конкретному адресу в увольнительную. Потом ещё раз, ещё. Он не знал, что внутри, заставлял себя не задумываться и делал то, что просили, тем более что за это неплохо платили.

Деньги копились медленно, страх – быстро.

Лянка росла, перепрыгивала через классы. Провал в доме оставался всё дальше, трещины зарастали заботами и вопросами. Они перестали ходить в старый двор, зато при всякой возможности шли пострелять или в компьютерный клуб. Демьян гонял в головоломки и бродилки, Лянка выписывала какие-то символы, знаки – программировала. Иногда он стоял у неё за спиной, смотрел в экран. Хотелось положить руки на плечи, качнуть туда-сюда: Ляна-Ляна. Почему-то не делал этого.

А потом узнал, что дед умер. Что Лянку забрала мамина родня, увезла в другой город. И самое жуткое – что это случилось уже месяц назад. А он сидел в своём училище, за всеми своими делами, и не знал.

– Как так оно шло так долго? Как так оно шло так долго?!