Исчёрканная

– Спасибо, Дём.

– Только не разбей смотри, как в тот раз, – проворчал дед, который уже полгода припоминал разбитую конфетницу из синего хрусталя. Мама говорила, что это важно ему как память о бабушке, а Демьян считал, что дед просто подковыривает его при всяком удобном случае.

Паршивая овца. Не наш. Дед никогда так не говорил вслух, но всё равно было слышно.

* * *

– Я боюсь, что от отдачи будет больно.

– Один раз выстрелишь, почувствуешь, как это, и потом будет уже не страшно.

– А ты боялся?

– Конечно.

– А сейчас не боишься? Отдачи?

– Сейчас не боюсь.

– А чего боишься?

– Длинный список, Лянка. Стреляй давай.

* * *

Лянке исполнилось пять, и её стали отпускать во двор под его присмотром. Мама напутствовала:

– Чтобы я в любой момент могла выглянуть в окно и вас увидеть, понятно?

«Понятно» относилось к Демьяну. Лянка могла сколько угодно перемножать трёхзначные числа в уме, рассуждать о чёрных дырах и цитировать «Муми-троллей», но при этом не понимала порой простейших вещей. Вот и теперь, вопреки его просьбам не носиться со скоростью урагана, её лохматая голова мелькала то в одном, то в другом конце двора: то на качелях, то в песочнице, то возле баскетбольной площадки, где парни-старшеклассники запросто могли попасть мячом, задеть или просто споткнуться о худую, мелкую Лянку.

Обязанность присматривать за ней на прогулке не приводила Демьяна в восторг, но и досады не вызывала. Было в этом что-то уютное, что-то книжно-братское, почти крапивинское: ловить её из песочницы, перемазанную, хохочущую, или вытаскивать из дворовой кучи-малы растрёпанную, яростно спорящую с кем-нибудь. Демьян, конечно, ворчал на неё, но ещё чувствовал что-то тёплое, тихое, как когда мама подходила сзади, клала ладони на плечи, качала легонько туда-сюда: Дёма-Дёма.

Он одёргивал на Лянке платьица, вытирал испачканные в песке щёки, снимал с качелей, искал по детской площадке её ленты, крабики, какую-то мелочёвку… По субботам, когда можно было лечь попозже, они оставались во дворе допоздна. Уходили другие дети, спускались сумерки, Ляна копошилась возле клумб, рассматривая цветы, сооружая себе венки, браслеты, песочные пирожки. Иногда он играл вместе с ней, и она повизгивала от восторга, глядя, как он строит дома из песка, или наряжает её кукол, или учит делать многоэтажные секретики, как в старых книгах. Иногда она возилась одна, время от времени вскидывая голову, находила его взглядом и возвращалась, успокоенная, к своим делам. Он сидел на лавочке на краю площадки, читал что-нибудь вполглаза, смотрел вверх, на зажигающиеся окна. Дома́ стояли по сторонам двора, образуя просторный квадрат, и в центре, в темноте, сидя на лавочке на его дне, Демьян чувствовал себя на краю вселенной. Горели фонари, тускло пробивались сквозь зелень Лянкины любимые Близнецы, и окна, окна зажигались близкими звёздами, цветными, крупными, и светилось их собственное кухонное окно, в котором показывался иногда силуэт мамы.

Демьян окликал сестру, они вытряхивали песок, землю и листья из босоножек, выкидывали из карманов пластилиновые шарики, бумажки и лепестки и шагали домой. Отец наливал чай, были бутерброды с холодными котлетами, мама смеялась своим мягким, заразительным смехом, и Лянка подтягивала хриплым высоким колокольчиком.

В тот вечер они тоже уже возвращались, были на полпути к подъезду, когда Ляна сунула руку в карман, порылась, остановилась и охнула:

– Дёма, я динозавра забыла!

У неё были пластмассовые формочки-динозавры – три красных монстра, нежно любимых, исцарапанных, поломанных и склеенных. Как она умудрилась забыть одного из них в песочнице – уму непостижимо.

– Шуруй. Я тут подожду.

Ляна побежала раскапывать в песке потерянного динозавра, а Демьян прислонился к фонарю, глядя на неё, думая про завтрашний доклад по биологии. Что-то громко хлопнуло, полыхнуло и толкнуло в спину. Он упал, прокатился кубарем, бросился к Лянке, перехватил её, с глазами по пять копеек, и только тогда оглянулся. Не нашёл их окна́, и их этажа тоже не было. Целого подъезда не стало. В ушах запоздало зазвенели стёкла, которые вынесло взрывом. По стенам соседних подъездов разбежались трещины. «Когда успели? Газ же, да?» – заторможенно подумал Демьян, прижимая к себе Ляну. Она царапалась, просила что-то, потом заплакала. Он только тогда понял, как сильно её сжимал.

* * *

– Всё, устала. Не могу больше.

– Можешь.

– Не могу.

– Тогда давай я подержу. А ты просто целься.

* * *

Дед скрипел стулом, Демьян устроился на краю дивана. Чужие, всегда холодно-вежливые друг с другом, терпеть не могшие сидеть за одним столом, а теперь вынужденные не только за одним, но и без всякой компании. Больше не было отца, не было мамы, а Ляна ковырялась в соседней комнате с лоскутками в бабушкиной шкатулке. Мурлыкала что-то себе под нос.

Ни она, ни Демьян почти не помнили бабушку, но оттого, что это была мамина мама, Демьяну казалось, что мама тоже играла когда-то с этими лоскутками, шёлковыми обрезками, блестящими лепестками. Захочешь – сложишь цветик-семицветик, загадаешь желание, пустишь лепесток по ветру, и всё вернётся.

– Будете жить со мной, – сказал дед, глядя на Демьяна. Его сухие, в старческих пятнах, сильные и крепкие ещё руки лежали на столе, не дрожали. Демьян стиснул свои кулаки в карманах. – Оформлю опеку. Лянке шесть, тебе тринадцать… Тебя точно вытяну до восемнадцати, а там, если что, подхватишь.

Демьян смотрел в прозрачные сероватые глаза деда – цвет был такой, будто его, Лянину и мамину густую серую краску размыли водой, разбавили. Смотрел и пытался представить, каково это: жить с ним. Если бы ещё в их доме… Но их квартиру снесло взрывом, дом вообще разломило напополам, только боковые подъезды уцелели. Жить теперь можно было только здесь, в квартире бабушки с дедушкой. Демьян засыпал тут и думал: будто коробочку с прошлым открыли. Старые обои, портновский мел, газеты по стенам, залежавшийся ситец. Поплин, кримплен из того века, воспоминания с того света. Пыльный сервант, а за стёклами – осколки синей конфетницы.

В каждой комнате на стене висел тяжёлый ковёр, и Демьяну казалось, что его заматывают в этот ковёр, затыкают рот, и нечем дышать от пыли и памяти. Он входил в квартиру, и скрип двери был первым звуком тоски, гудевшей здесь постоянно, в каждом углу. Наверное, его должно было хоть немного примирять со всем этим то, что в детстве тут жила мама… Но теперь от мамы не было и следа. Если только старые книги, которые листала сейчас Лянка…