Исчёрканная

18

У каждой свои татуировки

Мирра

Автобус остановился, и Мирра проснулась. Справа за окном стоял заснеженный ельник, слева мигал гирляндами придорожный фастфуд, впереди начинался рассвет. Салон опустел: почти все выгрузились, чтобы купить бургеры и кофе. Мирра даже не думала, что они заедут куда-то за едой, и взяла с собой варёную картошку, домашнее печенье и хлеб. Так что, пока другие всю оставшуюся дорогу хрустели картошкой фри, она ела свою варёную.

До самого Прохорово в автобусе умопомрачительно пахло кофе. Вообще-то Мирра не особенно его любила, но в этот раз запах был такой, что она едва не попросила отпить у соседки. Может, и попросила бы, если бы знала её, но она почти никого здесь не знала, кроме куратора поездки. Младшекурсники вообще обычно не ездили в Прохорово, и в автобусе не было ни одного человека из её группы и даже с потока.

Минут через двадцать она снова уснула и проснулась уже на подъезде к кризисному центру. Их ждали: дети и подростки в разноцветных куртках выстроились на крыльце, махали, что-то кричали – сквозь стёкла и шум мотора было не разобрать. Мирра задумалась, сами ли дети вышли навстречу или их заставили. Хотелось думать, что хотя бы в таких местах не заставляют.

Она выбралась из автобуса последней, разминая затёкшую спину, стараясь держаться поближе к куратору и прячась за остальными. Она не боялась детей – скорее боялась сделать что-то не так, оказаться слишком дружелюбной или слишком строгой, задать неправильный вопрос или случайно вывести на травмирующее воспоминание. Не понимала, как правильно разговаривать с теми, кто живёт здесь. На какие темы можно, а на какие – нельзя. В библиотеке, в компьютере, на книжной полке и в голове скопилось уже так много учебников, но Мирра не чувствовала к ним доверия. Казалось, что дети в кризисных центрах стеклянные, безвоздушные, очень хрупкие. Очень страшно было сделать что-то не так.

Но дети были живыми и громкими, они не вели себя по методичкам и на первый взгляд казались самыми обыкновенными: шумели, толкались, ржали, кто-то из девочек бросился к автобусу, были какие-то обнимашки, вопросы… Мирра опасливо стояла чуть поодаль, рассматривая, фиксируя, стараясь, чтобы лицо не было слишком серьёзным. Ей постоянно говорили: лицо попроще, Мирра. Мирра, да улыбнись ты, в конце концов! Как ты собираешься быть социальным педагогом с таким лицом?

Лицо её не особенно волновало, но вот как она собиралась быть социальным педагогом с такими хрустальными опасениями – вопрос. Она глубоко вдохнула, улыбнулась и шагнула к толпе. Всё прошло неплохо: как и планировалось, они провели мастер-класс для самых маленьких, пяти-шестиклашек. Потом, пока парни играли с местными мальчишками в футбол во дворе, они со старшими девочками готовили тесто и пекли блины. Чучело, конечно, не сжигали, зато наделали фотографий с бумажными солнышками и объелись блинов – в огромной сумке они привезли несколько банок с вареньем, ведёрко сгущёнки, масло. Потом девчонки показали им танец, который репетировали к Восьмому марта. Мирра сидела в импровизированном зале в игровой и ждала, что танцоры наверняка будут стесняться. Нет, не стеснялись, хотя кое-кто очевидно путал право и лево. Зато были бьющая по ушам музыка, хохочущие девчонки, мальчики, подглядывавшие в щёлку двери, закатное солнце и остатки блинов на разномастных тарелках.

Разномастность оказалась основным, что запомнилось в той поездке. Дети разного возраста: от тройки пятиклашек до мрачной одиннадцатиклассницы-гота. Разные комнаты: большие и маленькие, на пятерых, на троих и на двоих, в старинной усадьбе, где когда-то устраивали пышные приёмы, потом был склад, затем учредили сельсовет, а теперь вот отремонтировали и разместили кризисный центр. Разная одежда – а Мирра почему-то думала, что увидит всех в школьной форме. Разные причёски. Разные лица. Разные сроки: кто-то жил здесь уже почти год, кто-то возвращался в семью или отправлялся в детдом через пару месяцев. Разные истории, приведшие их сюда, и разные пути, которые ждали после.

Арина – тихая, всегда в капюшоне, мать умерла от передоза, лежачая бабушка, в кризисный центр попала, когда соседи начали замечать, как она собирает бутылки. Игнат – вечно ноющий, что все кругом клоуны. Постоянно говорит, что всё под контролем, а сам каждую ночь кричит так, что будит всех в комнате. Оля – смешливая, будущий цветовод, всё время рисует, старшая и единственная выжившая девочка из многодетной семьи. Боится спать одна после нападения, оставляет свет на всю ночь. Ира. Андрей. Костя. Оливия. Надя. Вера. Лиловые пряди, колготки в сетку, сбежала из дома, запрещали встречаться с парнем. Гнобили за внешний вид, потеряла младшую сестру в магазине, так и не нашли, антидепрессанты, алкогольное отравление, умеет ставить уколы, на общих фото всегда спиной, разбивает стёкла. Станет полицейским, спит в одежде. Отказывается менять джинсы с дырой на другие: «я в этих штанах сбежал». Сшила плюшевую колбасу, подвывает собакам за забором. Говорит, что не верит в людей. Читает Ахматову по ночам, сбегала, но сама же вернулась, планирует поступать на фарму, чтобы изобрести таблетки от тоски. Из принципа не разговаривает с девчонками, на вопрос «Что тебя успокаивает?» отвечает: «Когда никто не орёт», плачет, когда кто-то режет апельсины, влюблён в соседку, ведёт дневник выживания, краски, газеты, анкеты, блёстки, зелёные глаза, голубые глаза, заплаканные глаза, кривые стрелки, проколотые уши, вросшие ногти, крики, родинки, карты, книги, одиночества, надежды.

Их было всего тринадцать в этом небольшом доме, но когда они хохотали, орали, швырялись учебниками – казалось, что их тут сто. Ни один не выглядел стеклянным. Но при этом во всех них, разных, сквозило какое-то общее… выражение глаз, что ли? Ожидание?..

Когда на обратном пути Мирра спросила у куратора, нужна ли помощь в отчётности по поездке, та сказала, что хватит и фотографий. Мирра уточнила по поводу характеристик и шаблона из методички, но куратор отмахнулась:

– Слушай, ты ведь сама видела: детям понравилось. Это же важнее, чем отчёт. Это волонтёрская инициатива, так что и отчитываться мы не обязаны.

– Но для анализа…

– Ну влезла бы ты со своими анкетами, – вздохнула куратор. – Стало бы от этого лучше?

Мирра задумалась. Наверное, нет. Правда, многие учебники и часть преподавателей утверждали обратное.

* * *

Кабинет терапевта. Окошечко бухгалтерии. Ещё одно окошечко, в котором ставят штамп. Социальная аптека на другом конце города.

– У вас тут подписи врача нет.