Исчёрканная

Стоял январь, было холодно, Лена шагала из школы – позже, когда эти кадры прокручивались перед глазами каждую ночь, она думала, что всё это похоже на мрачную новостную хронику: так же сухо, такое же обыденное начало и такой же шокирующий, внезапный финал.

Лена увидела их за углом девятиэтажки-колбасы, бесконечно длинной, стоявшей прямо за школой. В тени подъездов всегда было сумрачно, а мимо закутка у помоек она старалась не ходить даже днём. Но каждый раз скользила по нему взглядом, и каждый раз этот закуток – вонючий, пугающий – чем-то притягивал. Как будто смотришь в пропасть. Когда Лена бросила взгляд в закуток в этот раз – заметила двух пацанов, выбежавших оттуда с пакетом. Одного узнала: шестиклассник из её школы, он был из класса, в котором она на прошлый Новый год изображала Снегурочку. Второй пацан был незнакомый и сильно старше. Они торопились, оглядывались, возбуждённо галдели. Пакет держал старший. Лена велела себе выключить подозревалку и замедлила шаг. То, что двое парней шляются у помойки с пакетом, ничего не значит.

Они пропали из виду, Лена выдохнула, но уже через минуту обогнула старый толстый дуб, услышала крики, шелест, хохот… А потом увидела их. И застыла, будто её заморозило, будто отнялись ноги и руки.

Старший достал из пакета бутылку и обливал из неё какую-то пожилую женщину. Младший чиркал спичкой.

До них было метров двадцать по скользкой тропинке. Лена одолела расстояние за секунду, но спичка всё равно чиркнула быстрей.

У неё пелена полыхнула перед глазами, в горле стало кисло, ей показалось, что она вылетела из тела и бежит впереди себя.

Чёрная болоньевая куртка на женщине загорелась. Парни заорали. Лена заорала. Как в замедленной съёмке, закричала женщина.

Лена услышала этот крик в шестнадцать. Но потом ей казалось, что на самом деле она слышала его и гораздо, гораздо раньше, может быть, всю жизнь.

Потом ещё слышала, как мама кричит в зале суда отцу:

– Ты весь мир спасал! Ты весь мир спасал, и вот чем это закончилось!

Её обвинили в убийстве с особой жестокостью общеопасным способом.

Лена пыталась вспомнить, что было ещё в тот день с поджогом, но половину закрывала красная пелена. Она помнила отрывки, помнила свои движения: как толкнула женщину в снег, как упала сверху, ударилась о землю. Как сбивала огонь, горели ладони, снег попадал в рукава и тут же таял, тёк по рукам. Потом она вскочила на ноги и выдернула из сугроба оставленную бутылку – та была открыта, ладонь обхватила голое горлышко, сжала, пластмассовая резьба упёрлась в кожу.

Подошвы застучали по ледяному асфальту, в левый ботинок попал снежный камешек – мешался под пяткой. Лена неслась, мир потерялся где-то сзади, впереди были только двое парней.

Она догнала и облила старшего. Облила бы и младшего, но в бутылке кончилось. Вырвала у младшего из кармана спички – хрустнула гладкая влажная подкладка, по ладони царапнули до крови чужие ногти, – чиркнула и швырнула в старшего.

Шипение. Треск пламени. Вой. Крик, крик, крик. И красная пелена.

* * *

Эта пелена оставалась перед глазами ещё очень долго и начала редеть и бледнеть, только когда Лена оказалась в колонии. Сначала это была Серебри́нская – самая близкая к дому, и мама могла приезжать сюда раз в несколько месяцев. Потом – ВК 116/53, далеко от дома, и мама уже не могла приезжать. Лену перевели, потому что в Серебринской её бы наверняка убили.

Серебринская стояла далеко от города – несколько часов на электричке, потом на автобусе, потом ещё пешком. Комиссии приезжали редко, а если и приезжали – к их приходу все тумбочки успевали прятать. Ей сразу объяснили, что рассказывать про тумбочки – про то, как в них засовывают проштрафившихся и скидывают из окна, – нельзя. Что, если она расскажет, её саму это ждёт. Когда ей досталось дежурить в лазарете, Лена видела мельком девочку, которую сбросили. Её как-то лечили, но бессмысленно. Медики знали, что с ней случилось. Колония знала. Её прятали от управы и от комиссий.

Потом сбросили ещё одну девочку – не так посмотрела на кого-то из блатных. Вся колония знала, что её целый день тошнило, рвало, потом она потеряла сознание. Её увезли в вольную больницу. Оказалось, она впала в кому. Конечно, сразу приехали комиссии, но им всё представили так, будто девочка сама выпрыгнула из окна. Тогда Лена встала и рассказала, как было.

Её не скинули в тумбочке, просто потому что не поместилась. Сказали, чтобы шла за робой – положить на голову, прежде чем на неё прыгнет со стола блатной. Лена пошла к начальнику колонии. Не дошла. И снова была та красная пелена, а потом – ВК 116/53.

«Одиночное передвижение запрещено» – было написано на стене.

…«Одиночное передвижение запрещено» – в сотый раз прочитала Лена, выглядывая в окно сквозь решётку. Загремела дверь. Открылась. В спальню шагнула темноволосая девочка и глянула исподлобья. Дверь закрылась, и привычно, выученно загремели решётка и замок. «М. Чёрных» – было написано на нашивке на робе.