Исчёрканная

Лена огляделась, пытаясь понять, что заставило отца так перемениться в лице. Обыкновенные подъезды, двор, лавочки. Старый фундамент, молодые лопухи, прикрывающие трещины. Мусор. Какой-то мешок около ступеней… Шевелящийся мешок.

– Пап…

Отец глазами велел Лене оставаться на месте. Сам выпустил её руку и подошёл к мешку. Наклонился. Прикоснулся.

Лена словно приросла к асфальту, но вглядывалась и вслушивалась изо всех сил. Мешок застонал.

– Встать можешь? Цел? – спросил отец.

Мешок повернулся, и оказалось, что это мужчина в тёмном плотном свитере. «И как ему не жарко в такую теплынь?» – подумала Лена. Отец помог мужчине сесть, и Лена сморщилась: свитер и лицо у мужчины оказались в крови.

– Ленок, метнись-ка за водой, – напряжённо велел отец.

Лена, по-прежнему прижимая к себе книги, побежала к киоску через дорогу. Возвращаясь, она заметила, как косятся на отца и мужчину прохожие. Оглядываются, но не останавливаются, а если кто-то и останавливается – то на той стороне дороги, глазея и тихо переговариваясь.

Она подбежала. Отец выставил руку, не давая подойти близко. Забрал бутылку.

Лена ждала, рассматривая мужчину со смесью неловкости, брезгливости и любопытства. На лбу у него темнела рана. Увидев её, Лена пожалела, что съела так много блинчиков на завтрак, но деваться было некуда: не убегать же, не оставлять отца одного. Он открыл бутылку и начал осторожно промывать рану. Крикнул собравшимся:

– Скорую вызовите кто-нибудь!

…Они с Леной пробыли там до самого приезда скорой – пока мужчину не погрузили в машину, а у отца зачем-то не вызнали фамилию-имя, место работы и номер телефона. Когда скорая уехала, Лена с отцом ещё несколько минут постояли, глядя ей вслед. Толпа рассосалась.

– Пошли домой, Лен, – наконец тяжело сказал отец. Лена хотела взять его за руку, но он покачал головой: руки у него были в крови.

Через некоторое время отца вызвали в суд и обвинили в том, что он нанёс тому мужчине два ножевых ранения:

в лицо и в грудь. На одежде отца обнаружили его кровь. Отца задержали. Он просидел в тюрьме почти месяц, прежде чем начальству с работы удалось вытащить его и доказать, что он невиновен. По крайней мере, так объяснила мама. Вечером, когда отец наконец вернулся, мама плакала на кухне. Дверь была прикрыта неплотно, и Лена слышала:

– Будь гибче, пожалуйста… Я всё понимаю, твои принципы, справедливость… Но ведь она смотрит на тебя, она впитывает всё это. Ты хочешь, чтобы она тоже… однажды?..

* * *

Историка звали Владислав Иванович, но все называли его Печкин: ему было за шестьдесят, он носил длинный мешковатый пиджак, шепелявил, и усы у него правда походили на печкинские. К двоечникам Владислав Иванович тоже проявлял вполне печкинскую вредность, но в целом вёл себя мягко, интеллигентно и практически безответно. Однако же во вторник он в очередной раз заставил переписывать контрольную почти половину класса, а в четверг урок начался с надписи на доске: «У кого усики – тот и пуська» и почти классического «Печкин лох» чуть пониже. Любить Владислава Ивановича было особо не за что, и всё-таки кое-когда он рассказывал на уроках так, что звонок воспринимался помехой, а однажды вместо годового теста устроил викторину с нарезкой из исторических фильмов. Но даже если бы этого не было, Лена бы всё равно взялась за тряпку, чтобы стереть и про пуську, и «Печкин лох». Это было противно, к кому бы ни относилось. Она подошла к доске – урок уже начался, класс был полон, но историк опаздывал – и, не глядя ни на кого, начала стирать. Подумала, что надо бы поторопиться, чтобы Владислав Иванович не заметил.

Но мельтешить, суетиться у доски было как-то… мерзко. Она спиной чувствовала, как на неё смотрят, слышала, как щёлкают камеры на телефонах. Снимали. Фоткали. Чужие взгляды прожигали лопатки, затылок, шею. Она взмокла под блузкой, но продолжала вытирать медленно и размеренно. Когда Владислав Иванович вошёл, на доске остался только кусок «лоха». Лена ликвидировала его, но историк всё равно, видимо, догадался.

Она вернулась на своё место под двадцатью взглядами, села и как ни в чём не бывало открыла тетрадь. Ладони вспотели. Почему-то страшно было поднять глаза. Лена фыркнула и подняла. Встретилась взглядом с историком ровно в тот момент, когда в него, чуть слева, полетел бумажный комок. Владислав Иванович как будто ничего не заметил – стоял и смотрел на Лену, а потом перевёл взгляд на окно. Кто-то тихонько заржал сзади. Лена снова вышла из-за парты, подняла с пола бумажный комок и не глядя, со всей силы швырнула в одинаково любопытные лица. Следом запустила тряпку.

– Ты что, офигела? – раздалось с первой парты.

Кто-то снова заржал. Лена сказала сквозь зубы:

– С такого только крысам смешно.

Само собой, поползли слухи. Кто-то что-то кому-то рассказал, Владиславу Ивановичу после урока стало нехорошо в учительской, и вот завуч уже созвала собрание – разбирать, кто тут «разжигает напряжение», «устанавливает свои порядки» и «разлагает класс». Выходило, что Лена. Владислав Иванович заболел, и на собрании его не было.

Отец держал её за руку, как в детстве: втихаря под партой всё собрание и уже открыто – потом, когда оно кончилось и все разбрелись – кто в раздевалку, кто к столу классной, кто, разбившись на кучки, к подоконникам в рекреации.

Ни с кем не прощаясь, ни на кого не глядя и никого не боясь, отец держал Лену за руку, как маленькую, и вёл к выходу.

Строго говоря, ей было плевать на это собрание, её совершенно не волновало, что подумают одноклассники, что скажет классная, как примутся возражать и защищать своих детей остальные родители. Но за руку с папой – это было что-то очень надёжное, успокаивающее, устойчивое. Всё правильно, и она права, раз он рядом и на её стороне.

Да и чего ей было стыдиться? Она нападала на других, что ли? Она оскорбляла их как-то? Нет. Она просто сделала так, как считала правильным. Назвала их теми, кем они и были. И, судя по тому, что на собрании говорил отец, он считал так же.

Дома они уселись за стол в сумерках. Мама была в командировке, поэтому на собрание и пошёл отец, едва ли не впервые за всю Ленину школьную жизнь. И Лена была этому рада. Потому что мама… мама бы, конечно, не стала её винить. Но и как отец бы их всех не отбрила.