Исчёрканная

– Да вообще ненормальная какая-то. Дочку, считай, покалечили, а она приходила-то раза три.

Галю уносило в дрёму, она мечтала о том, каково это – учиться в гимназии. Она думала, что всё равно ещё раз поговорит с мамой. Пообещает быть лучше всех. Пообещает, что будут пятёрки по всем предметам. Сложно, конечно, но выполнимо – тем более что там нет ритмики.

– Ну и скажи спасибо, что три. Девочка потом каждый раз как пришибленная, не ест, не разговаривает.

Галя закрыла глаза, вздохнула. Уснула. А через два дня выписали Лидию Андреевну.

* * *

Утром после завтрака Галя сидела на кровати и наблюдала, как Лидия Андреевна собирает вещи. Тёплая кофта, которой она однажды укрыла Галю, когда та уснула после полдника прямо поверх одеяла. Книги. Кружка. Полупустая баночка с кофе. Газеты и ручки. Галя вспомнила почему-то, как мама разгадывала кроссворды.

Лидия Андреевна застегнула сумку. Молния взвизгнула, и Гале почудилось, что это молния на курточке: мама дёрнула её вверх так резко, что замок врезался в подбородок и защемил кожу. Галя вскрикнула.

– Что такое? Галь?

Она сама не понимала, что такое. Никакого замка, никакой курточки не было. Но было больно. Не шрамы.

Она молчала, боясь выпустить из себя слова и слёзы. Лидия Андреевна ни за что не назвала бы её мокрохвосткой, но… Лидия Андреевна села с ней рядом. Обняла.

– Пазлы тебе оставлю. Коробка в тумбочке. Будешь собирать.

Галя кивнула.

– Не задерживайся тут сильно. Надо возвращаться к учёбе. Ну и что, что с гимназией не вышло. Хорошо учиться можно в любой школе. Сдашь экзамены, поступишь в институт.

Галя снова кивнула. Лидия Андреевна рассказывала и про экзамены, и про институт, даже про общежитие. Галя думала о том, как здорово, наверное, будет жить одной. Грустно, конечно, без мамы. А может, и нет. Но до этого ещё так далеко. Семь лет. Вечность.

– Не унывай. И звони, если захочешь.

Галя кивнула в третий раз. Номер Лидии Андреевны был записан на блокнотном листе. Листок, сложенный вдвое, номером внутрь, лежал в потайном карманчике кофты.

– Ну что… Пойду. Муж ждёт. – Лидия Андреевна поднялась. Галя осталась сидеть на кровати, почувствовав вдруг такую слабость, что пришлось прислониться к стене.

– Пока, Галочка.

Галочка.

Лидия Андреевна улыбнулась ей, подхватила сумку и вышла. Галя сидела, глядя, как посверкивают от солнца засохшие капли краски на подоконнике. А потом сорвалась с места и побежала следом, но Лидия Андреевна уже зашла в лифт, и двери закрылись. Из отделения Галю не выпустили, как она ни просила. И на улице она Лидию Андреевну не увидела: и холл, и палата выходили окнами во двор, а главное крыльцо было с другой стороны.

* * *

Галю выписали через полторы недели. Почти всё зажило, но следы и правда остались – как белые нитки. Галю это не волновало. Галю волновало другое.

– Мам! У меня была бумажка в кармане кофты, ты не видела?

– Какой кофты? – отрываясь от телефона, недовольно спросила мама.

– В которой я в больнице была.

– У тебя там сто штук бумажек было, какие-то фантики, огрызки. Я выкинула, – сказала мама, прикрывая трубку ладонью.

– Выкинула?!

Галя бросилась к мусорному ведру.

– Опомнилась! – раздражённо засмеялась мама. – Я ещё позавчера всё выстирала. В помойке твои бумажки. Я тут, Свет, тут. Это Галюха опять потеряла какие-то свои игрушки…

– Мама! Там была очень важная… очень важное…

– Да, Свет, давай. Попробую, конечно. Когда, говоришь, в отдел кадров лучше зайти?

Галя проплакала всю ночь, а потом словно погрузилась в анабиоз. Про анабиоз тоже рассказала Лидия Андреевна – про лягушек, грызунов, споры бактерий. Галя просуществовала в анабиозе до самого тридцать первого августа. Очнулась тёплым и тёмным вечером.

Мама разговаривала с кем-то в кухне. На стуле стоял ранец с учебниками за пятый класс. На плечиках висела новая форма. Не гимназии. Просто другой школы. Там не будет Ань, не будет Тань. Не будет Ольги Ивановны и ритмики. Не будет бегемотов, мокрохвосток и половых тряпок. Очень жаль, что там не будет Лидии Андреевны. Но, видимо, всё сразу хорошо не бывает. Ну ничего. Постепенно. Хуже-то уже некуда. Хуже, чем раньше, быть просто не может.

Картонную маску мама тоже выкинула, когда нашла, но Галя тайком вытащила её из мусорки. Вместе с пазлами спрятала на дне шкафа.

Теперь Галя встала с кровати, отыскала их и положила в рюкзак. Постояла, рассеянно гладя потрёпанные лямки. Улица за окном светилась последними лучами, но в комнате уже стояла лиловатая ночь. Галя вспомнила, как на закате золотились седые волосы Лидии Андреевны. Улыбнулась.

Уснула.

* * *

Новая школа оказалась самой обыкновенной и совсем старой: всюду какие-то заплатки, трещинки, дырки. Потрёпанные учебники, пожилые учителя, стулья, о которые можно запросто посадить занозу. Но всё же у этой школы было одно неоспоримое достоинство, за которое Галя горячо и колко полюбила её в первую же неделю: школа была слабой. Куда более слабой, чем её прежняя. И Галя, которая, помня слова Лидии Андреевны, налегла на учебники, вдруг стала отличницей и почти королевой. Она вдохновенно учила стихи, правила и словарные слова, засиживалась над сложными примерами, решала прежде совершенно дремучие задачи и ждала каникул, чтобы разыскать Лидию Андреевну и рассказать ей об этом.

Новые одноклассники всё чаще подходили с просьбой объяснить или дать списать. Галя не отказывала. Но ни разу не объяснила, не дала списать просто так. Она не просила денег, не просила цветных блокнотиков, жвачек и прозрачных пластмассовых колечек с вставками из фольги. Нет. Она устраивала танцы мокрохвосток.

Тот, кто хотел списать, должен быть станцевать – как угодно, и чем смешней, тем лучше. Иногда, если танцевали плохо, Галя давала списать только половину или не давала совсем. Засыпая по вечерам, она вспоминала танцы, и ей было почти тепло. Почти весело.

Инна и Инга, две самые красивые и самые бестолковые девочки класса, танцевали, взявшись за руки: просто прыгали, будто водили хоровод вокруг невидимой ёлки. Анфиса размахивала руками, кружась и закрыв глаза. Выглядела она при этом как форменная сумасшедшая. Из мальчиков быть мокрохвосткой соглашался только Рома: тряс руками и головой, как припадочный. Другие мальчишки делали домашки сами, списывали друг у друга, но Роме никто списать не давал, а сам он был шут и дурак.