Исчёрканная

Она лежала на кровати прямо в одежде. Слёзы скатывались в уголки глаз, текли по щекам и мочили подушку. Галя смотрела в трещины в потолке и пыталась думать. Голова была пустой и горячей.

Галя думала, что делать.

Так нельзя. Так больше нельзя.

Вот бы достать пистолет и убить их всех: Аню, Таню, Ольгу Ивановну.

Но ей негде взять пистолет.

Но так больше нельзя.

Но что делать? Что?

* * *

«Блюющую бегемотиху» заменила более удобная «мокрохвостка».

– Мокрохвостка, дашь матешу скатать?

– Попросите у технички тряпку кто-нибудь, опять мокрохвостка всё заблевала!

Мальчишки бегали за ней в коридоре, делая вид, что наступают на несуществующий хвост.

– Фу-у, чем от тебя воняет, мокрохвостка? Морепродуктами?

– Откуда у ней морепродукты, у них дома хлеба-то нет. Ты видел, как она в столовой жрёт? Тарелки облизывает. И остатки подбирает у старшаков.

Каждое утро Галя находила на своей парте половую тряпку, которая обычно сушилась в туалете на батарее. Она пробовала пересесть, пробовала прийти раньше, чтобы защитить парту. Бесполезно.

Однажды она торопилась на английский и споткнулась о скамейку, зачем-то стоявшую чуть не посреди коридора. Упала, и у неё задралась юбка. Подскочил кто-то из одноклассников и дёрнул.

– Не трогай её! Она ж вся в плесени!

Галя встала на четвереньки, мотая головой. Ладони горели, и, кажется, на левом колене содралась кожа – колготка намокла и прилипла. Галя изо всех сил зажмурилась, дыша сквозь зубы. Она ничего не видела, только черноту с белыми всполохами, но слышала, как собирается толпа, как шумят и гогочут.

– Мокрохвостка, не плачь, а то дождь пойдёт!

– Вставай уже, хватит валяться!

– Да не может она встать. У неё же говно в штанах.

А у неё не было штанов. Как и на ритмике, когда Ольга Ивановна так сказала. У неё юбка только. И тогда, и сейчас. И они все врут. Гниды. Мрази.

Галя вскочила. Боль ушла, всполохи ушли, она видела всё очень ясно и ярко: скалившуюся Таню, Анины локончики, вспотевшего хохочущего Илью, Тимура, вытирающего ладони о брюки. Цветы в горшках на окне. Слежавшийся снег и слабый день за окном.

Она зарычала и бросилась на крупную, на два года старше остальных Аню. Успела ударить раз или два, прежде чем её оторвали и потащили куда-то. Удар пришёлся вскользь, почти мимо, но он был такой силы и злобы, что Галю трясло ещё полчаса – сначала в кабинете завуча, потом в медпункте, где дали какую-то таблетку.

От таблетки Галя отупела, ярость схлынула, забрав силы. Она сидела, глядя в окно, и почему-то очень хотелось его лизнуть – запотевшее, цветное от огоньков. Казалось, что на вкус стекло будет как леденцы в магазине, на той полке, мимо которой они с мамой всегда проходили не останавливаясь.

А потом за ней пришла мама. Взяла её за руку, пока завуч говорила ей что-то. Рука у мамы была твёрдая и холодная, Гале было больно. Мама отвечала завучу. Галя дрожала и чувствовала, что мама тоже дрожит, но не как Галя. Галя дрожала от страха. Мама – от злости.

Дома она снова сказала, что отпор надо давать словами, а не кулаками. Коленку Галя маме не показала, хоть и сильно болело: замотала платком и старалась не хромать, когда мама видит.

– Собирай рюкзак и ложись спать, – велела мама, заглянув в комнату вечером. – Что застыла? Делай, что говорят!

* * *

На следующий день Аня не пришла в школу. И в субботу тоже. Пришла только в понедельник – с пожелтевшим синяком на скуле. Глядя на это, Галя ощущала слабенькую тёплую радость. Радость грела её до обеда, Галя с вожделением думала о котлетах, чей запах уже разносился по коридорам.

Но до столовой она так и не добралась: четыре руки затянули её в закуток у спортзала, а затем – в раздевалку, которую ремонтировали уже второй год. Там пахло сыростью, застарелым по́том и пылью.

– Самое место для тебя, – прошипела Аня, толкая её к стене. Галя врезалась в покоцанный кафель, взвизгнула и метнулась обратно. Но свет погас, захлопнулась дверь, и она осталась одна.

Галя замерла, не дыша. Страха не было. Она откуда-то знала, что будет дальше. Знала всё – до последней секунды, до распахнутого в апрель окна, до нечеловеческих глаз и каменных ледяных пальцев Риты. До самой последней секунды ослепительного полёта.

Но она знала всё это лишь мгновение. Потом знание ушло, и осталась только саднящая тишина вонючей заброшенной раздевалки. Глаза немного привыкли к темноте, Галя полу-ощупью добралась до лавки, села и стала ждать. Гадать, что готовят Аня и Таня, не хотелось. Хотелось пить. Во рту было сухо, и вся она напоминала себе губку, которой мама мыла посуду: губку, которую хорошенько выжали, а потом просушили в микроволновке, чтобы убить микробов.

Вот и она такой же микроб для них всех. Для Ани, для Тани, для мамы, наверно, тоже. Иначе почему бы мама вела себя так, словно Гали не существует. Зачем бы говорила: «Что за дочь. И зачем мне такая».

Зачем Галя вообще такая нужна на свете? Может быть, Аня сейчас придёт и убьёт её. И больше не нужно будет мучиться.

Галя вздохнула почти с облегчением. Только котлет было жалко. Она бы не отказалась сейчас от котлеты.

Набралась слюна, и на языке появился вкус жареной хрустящей корки. Или размокшего, чуть варёного фарша. Или крупинок риса. Или комочков пюре. А потом скрипнула дверная ручка, и начала расти щель между дверью и косяком.

«Она сейчас меня убьёт», – равнодушно подумала Галя и даже почти не видела, почти не чувствовала и не слышала ни скрипа перочинного ножика, ни холодного плоского лезвия на коже, ни шёпота Ани. Очнулась, когда лицу стало горячо и липко. Но страха не было, и боли не было, только чужие руки, сбитое дыхание, крик, шёпот и темнота.

Потом боль всё-таки пришла – уже в больнице, две недели спустя, когда её перевели из реанимации в обычную палату, а обезболивающий укол стали делать только дважды в сутки.

А страх – страх так и не вернулся. Страха больше не было никогда.

* * *

В палате жили ещё девочки: малышка Оля и близнецы Варя и Вика, – но Галя не разговаривала с ними. Она вообще почти не разговаривала, пока Лидия Андреевна не подсела к ней на кровать однажды и не спросила, как её имя. Может быть, её медсёстры попросили пообщаться с Галей.

– Пойдём на ужин? – позвала Лидия Андреевна.

Галя отвернулась.

– Меня Лидия зовут. Скользко и невкусно, как каша сегодня. Но надо поесть, Галя. Если не будешь есть, долго не поправишься.

– Вы же знаете, как меня зовут. Зачем тогда спрашивали? – буркнула Галя.