Исчёрканная

– Что такое, Ир? – крикнули из кухни, и в прихожую вышел дядя Олег в штанах и халате.

– Дядя Олег, – сказала мама неловко, слишком уж весело улыбаясь, – теперь будет жить с нами. Риточка, сходи-ка за хлебом, совсем нет в хлебнице.

* * *

Больше мама пиво не прятала. Какое-то время прятала вино, но дядя Олег, настаивая, чтобы Рита называла его папой, дружелюбно объяснил, что мама просто устала от своей скучной жизни, отвыкла быть весёлой и поэтому прячет красивые тёмные бутылки – совершенно зря, и вовсе не стоит обращать на это внимание. Тем более мама скоро снова станет весёлой, как раньше.

Мама никогда не была особенно весёлой. Не стала и теперь. Зато очень быстро стала встревоженной, настороженной и забитой. Был всего-то октябрь, когда Рита сидела в кухне с уроками, примостив учебник к вазочке с сухарями, а мама готовила суп. Пошатываясь, вошёл Олег. Взял с сушилки ложку, запустил в кастрюлю.

– Соли не хватает.

– По-моему, нормально, – ответила мама, наливая ему суп в чашку.

– Не хватает.

Мама протянула ему солонку.

Вместо солонки Олег схватил лимон и швырнул им в маму. Мама не успела увернуться. Всё случилось так быстро, что Рита только моргнула. Вскочила. Олег обернулся, занёс кулак… Скривился. Опустил. Вышел.

* * *

Рита полюбила оставаться в школе после уроков. В столовой можно было купить пирожок и чай – на столе на кухне теперь часто лежала мелочь. Там было много разных монет, Рита брала по чуть-чуть, и пока этого никто не заметил.

Пирожок она съедала, забравшись в маленький холл за библиотекой на третьем этаже. Там стояли сломанные стулья, на подоконниках хранились пыльные рулоны плакатов и карт. И там почти никогда никого не было. Рита отодвигала карты, устраивалась на окне. Прижималась спиной к стеклу, а ногами – к батарее. Спине было холодно, ногам – жарко, но зато вокруг – тихо. Не было затхлого пивного запаха, поселившегося дома. Не было криков Олега и маминых тихих ответов.

Но сидеть в школе до ночи было нельзя: в пять часов приходила техничка и выгоняла её. Рита пробовала найти другие уголки, но ничего похожего, кроме подвала, не отыскала, а двери в подвал почти всегда запирались на замок. Оставалась крыша, но туда тоже было не попасть просто так.

Тридцатого декабря Рита сидела в холле за библиотекой в последний раз: за каникулы там сделали ремонт, и теперь это стало залом для мелкотни с продлёнки. Пирожки тоже ушли в прошлое: деньги со стола исчезли, исчезли и из маминого кошелька. И из Олегова, видно, тоже. Дома не всегда находилось хоть что-то съедобное (хотя пиво теперь можно было найти всегда), а на обеды мама давать перестала.

Однажды Рита проголодалась настолько, что, увидев, как Валя не доела котлету в столовой, дождалась, пока та уйдёт, и украдкой схватила тарелку. Она жевала котлету, пристроившись за столом в углу, надеясь, что никто не заметил. Зря. Галя и Валя выскочили из-за колонны, как чёртики из коробочки, которая была у Риты когда-то в детстве. Принялись ржать, Валя стала кричать в уши. Снова «нищебродка», и что-то про цветного щенка, с которым она облизывается, и про бухающего отца…

У Риты зашумело в ушах. Она вскочила. Тарелка полетела на пол, котлета соскользнула по коленям на половицы, оставив на джинсах влажный жирный след. Галя и Валя покатились со смеху. Рита неловко выбросила вперёд кулак. Он прошёлся по плечу Гали – почти случайно: Галя не ждала, что Рита ударит, Рита – что Галя не уклонится.

Рита вернулась домой с синяком на скуле. Мама спала на диване прямо в одежде. Рита попыталась растолкать её, плача. Мама невнятно отмахивалась, говорила, что у неё болит голова. У Риты тоже болела голова и ныла скула.

Мама так и не встала. Тогда Рита, всхлипывая, выбежала из квартиры. Всё смазывалось перед глазами: двор, дорожки, старая песочница, помойки и воробьи. Поваленное ветром дерево, кривой фонарь. Рита остановилась, держась за его серый столб. Попыталась вдохнуть. Бетон царапал и холодил ладонь. Рита прислонилась к нему лбом. А потом, словно по щелчку, фонарь в вышине зажёгся, и все остальные фонари во дворе – тоже. И все остальные фонари во всём городе, во всём мире.

И Рита побежала к бабушке.

* * *

Дверь не открывали, свет в окне не горел. Чувствуя, как всё плохое, что долго кружило над головой, теперь настигает, Рита поплелась домой. Дома пьяный Олег проблеял, что мама уехала в больницу. В больницу? Из-за бабушки? Беспокойство только росло, никаких подробностей узнать не удалось, хотя Рита, преодолевая брезгливость, трясла его, спрашивала и плакала.

Он долго сидел на кухне вечером, она слышала, как звенят бутылки. Потом кричал телевизор. Потом было что-то ещё, какие-то ещё звуки – Рита затаилась у себя в комнате, подперев дверь стулом. Очень хотелось пить, но она побоялась выйти. Достала Чарли. Посмотрела в его пластмассовые глаза.

«Она со своим цветным щенком до сих пор облизывается, зоофилка».

Рита отшвырнула Чарли и упала в кровать. Вспомнился апрельский день, когда его купили: прилавок с игрушками, мама, рассматривающая куртки, солнце, пыльный весенний рынок, пушистый Чарли…

– Ри-ита! – донеслось из комнаты протяжно и не совсем трезво.

Рита сжалась под одеялом.

– Ритка! – громче крикнул отчим. Прокашлялся и громко сплюнул.

Рита перестала дышать. Зажмурилась.

– Да иди ты сюда, Ритуха! – заорал он.

Рита соскочила с кровати, метнулась к окну, подобрала Чарли и вместе с ним юркнула в кладовку. В дверь застучали.

Рита затаилась.

Стекло в двери зазвенело.

Рита укусила Чарли, чтобы не закричать.

Кажется, она так толком и не уснула, но очнулась, услышав скрежет ключа в замке. За окном колыхалось чёрное и сырое утро. Вернулась мама. Бледная, с кругами под глазами, она сказала, что бабушку увезли в больницу позавчера, а сегодня ночью отправили в областной госпиталь. Она зачем-то полезла на шкаф, упала и сломала бедро и руку.

* * *

Рита сидела на подоконнике в туалете. Первый урок давно начался, в коридорах стояла тишина. В туалете было холодно и плохо пахло, но отсюда её не могли выгнать. Рита сжалась, обняв себя руками, лопатками чувствуя холод стекла и стен. Но сидеть так вечно было нельзя. Окончательно замёрзнув, она соскочила на пол, под туфлями захрустели квадратики кафеля.

На двери было нацарапано: «Галевали». Так недавно начали называть Галю и Валю – за то, что всегда ходили вместе. Галя – паровоз, Валя – вагончик.

Рита – осколок. Рита – нищебродка.