Исчёрканная

Она кое-как высидела две технологии, историю и английский. На алгебре уснула, уронив голову на парту. Не помнила, как оказалась дома, в своей кровати. Не помнила, как прошёл ещё почти целый год – в тревоге за бабушку, которую перевозили из больницы в больницу, в постоянном страхе попасться на глаза отчиму. Мама становилась всё тише, Рита тоже становилась всё тише – дома. Но в школе всё выплёскивалось, в школе она то и дело влезала в перепалки, доводила молчанием Галиных подпевал, отказывалась играть по её правилам, которым подчинялся уже целый класс.

Поначалу это было весело: быть одной против всех, никого не бояться – хотя бы тут, в школе. Но Рита очень быстро почувствовала, что на Галиной стороне сила. Что, как бы она ни хотела, ей не справиться с тремя одноклассницами, которые вошли в раздевалку после того, как вышли остальные. Не уследить за своей одеждой, которая оказывалась то под лавкой в коридоре, то на спортивной площадке позади школы, то изрезанной и испачканной. Не вырваться в одиночку из чужих рук, которые тычут её лицом в тряпку в подсобке, где технички хранят вёдра и швабры.

Всё стало совсем скверно, когда Рома однажды плюнул в Риту на физике – конечно, по наущению Гали. Это было как разрешение всем остальным начать то же самое.

В ушах затрещало, зашипело – Рите подумалось, что, может быть, так шипит, если жечь гнездо змей, – когда Марат и Галя облили её пивом, пока она сидела за своей партой и перечитывала параграф по биологии. От пива пахло отчимом, пахло мамой, пахло всей затхлой гадостью, в которую превратилась её жизнь.

Но хуже всего было «Потрогай Риту» – Галина улыбка, с которой она подписывала эту тетрадь у всех на виду, расчерчивала колонки, размышляла вслух, сколько очков назначать за каждое попадание и давать ли утешительные призы за пустые попытки. Рита молча, отчаянно работала локтями, пробиваясь к учительскому столу, на котором сидела с тетрадью Галя, но её не пускали, над ней хохотали, и даже Виталик, с которым они вроде бы так хорошо обсуждали «Гарри Поттера» когда-то, теперь тоже мерзко хихикал, околдованный Галей, превращённый в гоблина, в злого горлума, в какое-то гномоподобное существо – как все они, весь класс… Дома отчим заколдовал маму, в школе Галя превратила всех, даже учителей, в преклонявшихся перед ней тварей, и Рите казалось иногда, что она единственная осталась в этом мире не тронутая колдовством, но облапанная, расписанная в этой тетради: стукнул по лбу – пять очков, плюнул в лицо – десять, попал в лицо – ещё десять! Схватил за руку, толкнул в грудь – пятьдесят очков, а если в столовой облил чем-нибудь или макнул в тарелку – освобождаешься от дани на целый месяц!

У Риты каждый день на пороге школы начинало стучать в висках, она потела, но не от страха – от бессилия и подкатывающей ярости. Она жила в этой ярости, в смеси страха и мутной мыльной воды, она словно плыла в грязной взвеси, оставшейся в жирной кастрюле. Задыхалась, выныривала, но её заталкивали обратно – хохочущая Галя, матерящийся отчим. Бабушка была далеко, мама, испуганная, вечно сонная и в синяках, проявлялась всё реже. Было шумно и жарко внутри, а снаружи Рита совсем уже мало что понимала в школе, только пряталась, сжималась и огрызалась, каждый миг готовая к новой атаке, тычку, «мразоте» или «припадочной», и уже не было сил, и рядом не было никого, и этому не было, не было, не было конца. И проще, дешевле, легче было порой притвориться, что её нет. Спрятаться. Не отсвечивать.

…Когда однажды она проснулась весенним утром ближе к концу восьмого класса, в квартире было удивительно тихо, только храпел отчим. Светило солнце. Рита натянула джинсы и футболку. Взяла рюкзак, который давно перестала оставлять в коридоре – с тех пор как заметила, что отчим рылся в нём, ища деньги. Осторожно вышла из комнаты.

В кухне пахло разлитым засохшим пивом и гречкой. Рита налила воды, выпила. В солнечных лучах поблёскивала пыль на подоконнике, блестели отпечатки на дверце холодильника и разводы на стёклах. Рита зашла в ванную умыться и обнаружила там маму, снова уснувшую на унитазе.

– Мам. Ма-ам. Просыпайся, утро уже.

От мамы тоже пахло пивом. Духа́ми, по́том, чем-то ещё.

– Мама, вставай давай, упадёшь!

Мама не реагировала. Рита протиснулась мимо неё к раковине, быстро умылась, почистила зубы. Отчим начал просыпаться, когда она шнуровала кроссовки. Не дожидаясь, пока он выпрется в прихожую, Рита выскочила на лестницу. Закрыла дверь. Пошла в школу.

В раздевалке в пакете со сменкой она обнаружила что-то жирное, завёрнутое в тетрадный лист. Оказалось, это кусок котлеты. Сок и жир натекли в туфли. На листке было написано: «Подкрепись, шавка! Сегодня финальный раунд».

Что они задумали? Что приготовили? Откликаясь на прелый мясной запах, поднялась тошнота. Рита отшвырнула пакет. Всё внутри дрожало, когда она шла к кабинету. Кто-то скандировал выдуманное Галей: Рита – Рвотная Истеричка, Туалетная Амёба. Кто-то бросил в неё бумажный самолётик с этой надписью. Кто-то крикнул:

– Подкрепись, шавка!

Может быть, нужно было сбежать. Спрятаться. Исчезнуть. Поздно.

В коридоре на подоконнике сидели Гляибля. Солнце светило им в спины, и контур был ярким и чётким. Такая картинка могла бы стать хорошей татуировкой. Рита усмехнулась, дрожа от ненависти и страха, придумав название: «Мои врагини».

Галя курила, Валя листала ленту. Галя щурилась и улыбалась, как кошка, её светлые волосы отливали на солнце платиной. Из раскрытого окна пахло весной. Царапали стёкла шершавые ветки клёна.