Исчёрканная

Маргарита, не обращая внимания, скинула обувь и пошла к себе.

– Погоди-ка, зэчка.

Она прикрыла глаза. Сглотнула. Слышать это в школе с подачи Бажена стало почти привычным, уже почти и не задевало. Но слышать это дома, от отчима… Он же знал, как было на самом деле. Он знал.

– Олег! – окликнула из комнаты мать.

– Я ведь тебе говорил вроде, чтоб не шаталась ночами. Ну?

– Говорил, – тихо ответила Маргарита, снимая куртку, не оборачиваясь.

– А ты, выходит, всё равно шатаешься?

– Выходит, шатаюсь, – сказала она обоям. Старые обои, пыльные, жёлто-зелёные. У потолка и по углам давно отклеились и свисают лохмотьями. Добавила тихо: – Ещё не ночь.

Отчим шипел, как раскалённая конфорка, если брызнуть водой. Шлёпали шаги за спиной – подходил к ней. Где-то в глубине квартиры суетилась мама. Ей-то чего не спится, с тоской подумала Маргарита.

– Эй, королевна, может, повернёшься? С тобой разговаривают!

Маргарита услышала шорох, лёгкий металлический звон. Да неужели он решил и такое вспомнить? Ей стало смешно, она представила, как отчим пытается ударить её ремнём. А что. Если крест-накрест по спине – будет даже красиво. Ещё один партак.

– С тобой разговаривают! – наконец заорал он.

Маргарита услышала свист, потом полоснуло по спине, но она всё равно не обернулась, только вздрогнула, чувствуя, как начинает жечь поверх того места, где её хлопал по спине Демьян.

– Олег! Олег, перестань!

Снова свист. Обои покачнулись, Маргарита схватилась за бумажную стену.

Мама завизжала:

– Хватит! Стой!

Отчим вцепился ей в плечи и попытался силой развернуть. Маргарита стряхнула его руки. Больно не было, только ярость разворачивала кольца, грозилась переполнить, взорвать изнутри. Тошнило от отчима. От Демьяна. От матери. От всего.

– Ночами шляешься – решила не только убийцей, ещё и шалавой заделаться?

Маргарита обернулась и бросилась на него, чувствуя, как знакомая чернота заволакивает, поднимается, утягивает, хлещет повсюду, из неё самой…

Весь мир сжался до этой прихожей, до обоев, до запахов перегара, пота, стыда, плесневелого хлеба. Маргарита стукнула его в грудь, кулак отскочил, будто она стукнула стену. Горло сдавило, и она стукнула ещё раз, пока отчим не опомнился, стоял, ошалевший. Изо всех сил ударила ладонью по лицу. Он отшатнулся:

– Алё, зэчка! Совсем охренела?

– Да! Охренела! – заорала Маргарита, отшвыривая руку матери. – Шалава, говоришь, да? Убийца, да? Так давай я и тебя убью, чтоб по-честному было!

Он выбросил вперёд руку, она увернулась, вцепилась в неё зубами – шершавая кожа, жёсткие отвратительные волосы, – вонзила ногти ему в шею. Отчим выматерился, вырываясь. Во рту остался солоноватый железный привкус, Маргарита плюнула ему в лицо, видя всё сквозь какую-то пелену, как будто целлофановый пакет метался перед глазами.

– Это ты! Ты! Из-за тебя всё! – выкрикивала она, царапая его, набрасываясь, не чувствуя боли от ударов – они только отдавались отстранёнными вспышками, сердце вибрировало внутри, будто было связано проволокой с каждым местом, куда приходились кулаки отчима: в плечо, в живот. Мать визжала рядом. – Это вы во всём виноваты! – орала Маргарита, отчим что-то задел ногой, банкетку, она с грохотом повалилась, потом пальто попадали с вешалки… Маргарита схватила зонт, принялась лупить отчима по голове. Пальцы не удержали ручку, и она стала бить его просто так, кусала, царапалась с такой бешеной злобой, словно могла выцарапать из самой себя всё прошлое.

– Убийца, да? Да? А ты же помнишь, да, как всё было? Я и тебя вышвырну нахрен!

Страха не было, боли не было, только ярость, руки в крови, лицо отчима в крови, мамино лицо мелькнуло на фоне обоев, сердце шарашило в рёбра, выскакивало наружу.

– Ты ничего не знаешь! Вы ничего не знаете, оба! Вы всё сломали, всё, всё!

На миг показалось, что перед ней не отчим, а Демьян, и Маргарита бросилась снова, но наткнулась на что-то стальное, полетела на пол. Ударилась спиной, съехала по стене. Вышибло воздух, и она корчилась, пытаясь вдохнуть, а отчим стоял сверху, занося над ней какую-то палку… Вихрем мелькнуло: труба от старого пылесоса. Насквозь будет. В горле поднималось и опадало, Маргарита хотела сказать что-то – не хватало воздуха. Колотило. Волосы налипли на лицо, она попыталась увернуться от трубы. Отчим наступил ей на руку:

– А ну не дёргайся!

А она уже и не дёргалась, будто забыла, как двигаться. Не было сил закрыться, ушли силы. Затылок стал очень тяжёлым. Она подумала, что, может быть, вот почему Лена тогда лежала распростёртая, даже не закрываясь. И ещё подумала, что, если её не убьют сейчас, завтра вот так же будет лежать с Демьяном. А если убьют – всё, не будет никаких Иляне курсов.

Она посмотрела на него снизу вверх, с пола, сквозь лезущие на глаза волосы.

– Ну, давай, – прохрипела. – Заканчивай уже. Чё тянешь?

Отчим бросил трубу. Плюнул под ноги. Стоял над ней, покачиваясь, как будто они оба собирались с силами перед последним ударом. Мама причитала и бормотала, бросаясь от одного к другому:

– Да что ж это вы… Ритка… Олежек… зачем вы…

Маргарита села – медленно-медленно. Посмотрела на пальцы. Руки были в крови и дрожали. Значит, она всё-таки достала его. Или это была её кровь… Маргарита ухмыльнулась, глядя на отчима. Это ведь правда он виноват. Если бы не он, если бы он не сделал такого с мамой, если бы Рита с мамой остались вдвоём, без него, ничего бы этого не было, всё было бы хорошо…

– Су-ука, – с наслаждением выдохнула Маргарита через боль, потянулась к трубе и толкнула отчима концом со щёткой. Совсем несильно толкнула, не было сил. Но он был хорош, ещё когда она только пришла, а теперь тем более. Ему хватило. Он покачнулся и повалился назад, на вешалку, на угол комода. Захрипел и затих.

Приехавшие врачи сказали, что нужна госпитализация: перелом ребра. Мать, плача, не знала, ехать с ним или оставаться с рыдающей Маргаритой. Маргарита сидела в своей комнате, словно её не было тут. Мать понимала всё-таки, что нельзя выдавать, что это из-за Маргариты отчим упал. Скорой сказала, мол, напился. За окнами светало, когда врачи наконец покинули квартиру: в коридоре остались резкий запах, грязные бахилы и упавшая на пол шапка.