Страница 91 из 154
Через несколько дней Андреев снова пригласил меня. У него сидели Володя и бывший врач, а ныне писатель Юрий Николаевич Щербак, издавший документальную повесть о первых днях чернобыльской аварии. Повесть была правдивой, и Щербак сразу превратился в нежелательного, если не опасного писателя, оппозиционного режиму. Он записывал на магнитофон беседу с Андреевым – что-то вроде размышлений ликвидатора после аварии – в основном о моральных последствиях катастрофы.
– Недалеко от станции мне бросилась в глаза забетонированная дорожка, на которой когда-то раньше отпечатались следы детских сандалий. И я подумал: ведь здесь уже никогда не будет детских следов, – грустно говорил Андреев.
– Подождите, Юлий Борисович, вы-то здесь при чем? Конечно, детские следы – это сильный ностальгический образ, но теперь в Зоне работают живые люди, и кто знает, как они будут стареть… вы понимаете, что я хочу сказать? Вы тоже здесь работаете, в конце концов.
– Я работаю, потому что так сложилось. Потому что мне нравится, что мы делаем. Потому что… конечно, можно было бы все это бросить и не ликвидировать, но ведь это наша земля…
– Кто-то же должен здесь работать! – вступил в разговор Володя. – В любом случае надо разгребать то, что наворотили наши друзья атомщики. Это трудно, но необходимо! А поскольку из объективных экономических законов развития общества следует, что научно-техническая революция неизбежна, нам остается только подстроиться под ее ритм. Мы ведь в институтах, да что там, еще в школе учили, что материя определяет сознание, а в данном случае наше сознание определяет эволюция атомной энергетики…
– А вы все еще верите тому, чему нас учили в школе? – снисходительно улыбнулся Щербак.
Мне стало стыдно за мужа. Ну почему у него такой плоский, без нюансов, технократический ум? Главное, Андреев и Щербак довольно быстро просто перестали его слушать! Я бросилась исправлять положение, заминать неловкость от Володиных комментариев, его упрощенной интерпретации философско-этической проблемы.
– Можно я расскажу вам… Юрий Николаевич, вам, как врачу! Что касается эволюции… ее несомненно претерпело мое восприятие Зоны. Я еще никому этого не рассказывала… Дело в том, что я очень боялась. Особенно в первую вахту. Все здесь воспринималось как сон, полет души над телом, иллюзия реальности… Мне и сны снились фантасмагорические, причем это реальная чернобыльская жизнь трансформировалась в кошмар! Психика была в постоянном напряжении, к вечеру возникали неадекватные реакции, они приводили к истерикам, почти каждый день… вроде бы на почве выяснения семейных отношений… Потом, за неделю отдыха, все это более-менее уложилось в сознании, мысль о моем присутствии в Чернобыле стала казаться менее пугающей и невероятной… И наконец, приезд мамы. Вот что успокоило меня больше всего! – рассказывала я и сама удивлялась, как это вдруг мне открылось. – Моя мама, такой мирный домашний человечек, ее вид так привычен для меня в обстановке московской квартиры, дачи – и вдруг здесь, в этой пропасти, бездне, в этом гиблом месте – Чернобыле! И так спокойно, обыденно – помыла посуду, прошлась со мной по плюющим рентгенами дорожкам… И вот, кажется, уже нет прежнего ужаса, истерики, нет этого сонного кошмара вокруг… Сама того, наверное, не подозревая, моя мама оказала мне неоценимую услугу: помогла примириться с чудовищностью моего положения, что почти избавило от психоза.
– А ведь это и есть действительно неадекватная реакция, – вздохнул Андреев. – Это как американские дети, которые, насмотревшись кровавых фильмов, не чувствуют ужаса при виде настоящего убийства…
* * *
Выйдя от Андреева, я опять уперлась взглядом в согнувшиеся под тяжестью спелых яблок ветви в саду напротив Правкомиссии. Я подошла… и сорвала. Одно, второе… Красивые какие, наливные!..
Я набрала полные карманы яблок. Вокруг не было ни души. «Почему я об этом подумала?» – мелькнула мысль. И тут же пришел ответ: меня никто не видит, следовательно, это не вынужденное заглатывание грибов или помидора из подреакторных теплиц, когда отказаться – значило струсить, спасовать, вызвать насмешки. Это был вызов самой себе. Проверка на адаптацию…
В туалете ПК я тщательно помыла яблоки, принесла их в телетайпную, сложила на тарелку аккуратной горкой. Моих соседок по кабинету не было, я стала есть яблоки сама, одно за другим.
В тот день я, похоже, примирилась с Зоной. Одно противно: металлический привкус во рту время от времени. Вот с ним как бороться?..
* * *
Володя с Дубашинским, оживленно жестикулируя на ходу, обсуждали результаты совместного полета над Зоной. Они шли к Мише в общежитие на улице Советской, 74, я плелась следом. До меня долетали обрывки дискуссии:
– Ужас какой! Ведь это – самое настоящее преступление! Давай отправим результаты в Совет министров, Рыжкову! – Володя.
– А ты думаешь, они там не знают? Вон Госкомгидромет с первого дня аварии летает, меряет, круги выписывает – они, по-твоему, недотумкали за Зоной померить? Кстати, скоро мой приятель приедет из Госкомгидромета, я вас познакомлю, отличный мужик… – Дубашинский.
– Да подожди ты со своим приятелем, – горячился мой муж, – ты что, не понимаешь, как это чудовищно?!
На Советской все было в точности как в тех общежитиях, где нам уже пришлось пожить. В хрущобной квартире Дубашинского разместилось десять человек. Мы уселись на Мишину железную койку, которая застонала пружинами и провалилась под нами, как гамак.
– О каком преступлении вы говорили? – осторожно поинтересовалась я.
– Мы сегодня летали над Зоной и над Белоруссией. Там в районе Гомеля такие «пятна», что Чернобыль по сравнению с ними – курорт! – начал обычно невозмутимый Миша и, к моему удивлению, завелся: – Ты представляешь, там люди живут как ни в чем не бывало, землю тракторами пашут, пыль столбом, дети бегают, морковку из земли выдернут, о портки оботрут – и в рот! Муж твой, святая простота, думает, что до нас там никто радиоактивность не измерял, поэтому население не в курсе, чуть из вертолета не выпрыгнул: «Предупредить надо, предупредить!» Но ведь это же бред! Я уверен на сто процентов: там все уже миллион раз промерено, след послеаварийный, от облака, только информация о нем засекречена! А скрывают это специально, иначе Зону надо было бы расширять, не в тридцать километров радиусом делать, а… километров в триста, наверное…