Страница 41 из 154
Наверное, я снова сделалась белой как мел, потому что Вовка, хихикнувший было над шуточкой дозиметриста, увидев меня позади, резко замолчал. Галвинь натянуто улыбался. Благоев распрощался и ушел, как мне показалось, слишком поспешно. Впрочем, мне уже было совсем не до него.
– Володя… что будем делать? – Я почувствовала, как опять помертвели губы, а голос от ужаса стал хриплым.
– Девочка моя, да ерунда это! Сейчас допьем только – тряпки выбросим, потом еще раз пол помоем, и все! Ну, можно еще раствором, который у Яна, обработать. А насчет отопления я завтра договорюсь! Да не бойся ты, это же поверхностное загрязнение, от него пока еще никто не умер!
Пока еще никто.
* * *
Администраторша гостиницы «Славутич» пялила на меня ненавидящие глаза. Как будто я – враг рода человеческого, ей-богу.
– Ничего я про ваши льготы не знаю и знать не хочу, мужчина женат, и не на вас, между прочим, так что вместе я вас не поселю, а отдельный номер у меня только один. Давайте решайте, кто остается, а кто идет искать другую гостиницу.
Мы понуро стояли перед ней, в Киеве на Левом берегу, мы вырвались на один день, потому что в Киев приехала мама. Она делала доклад на международной научной конференции, все участники которой жили в «Славутиче». Вдруг меня осенило:
– А к моей маме можно поселиться?
Администраторша порылась в каких-то бумагах и снова подняла на меня ненавидящие глаза:
– Их и так в номере двое.
– Так поставьте раскладушку!.. Послушайте, они сейчас вернутся с конференции, и, я вас уверяю, ее соседка согласится, проблем не будет, ну войдите же в мое положение, умоляю!
Черт возьми, как неприятно, что приходится унижаться теперь и перед этой коровой! Во мне еще жило ощущение перенесенного днем унижения, когда я умоляла Валенко отпустить меня в Киев, а он, как всегда, куражился. Хотя, надо отдать ему должное, отпустил-таки на сей раз одну, наверное, вспомнил прошлый выезд…
– Наденька, детка! – Я чуть не упала под обрушившимся на меня градом поцелуев.
Это была не мама, а ее соседка по номеру, тетя Рита, мамина подруга с сорокалетним стажем, когда-то носившая меня на руках.
– Что за проблема?! Немедленно подселяйте, – всем своим мощным корпусом повернувшись к администраторше и положив на стойку регистрации необъятную грудь, на которой красовалась внушительная эмблема конференции, тетя Рита излучала непонимание, переходящее в возмущение. Кто посмел отказать ее девочке?
Администраторша вчиталась в английские буквы на бейдже, вздохнула и выдала мне гостиничную карточку. А на чернобыльские льготы ей, значит, наплевать…
В местном ресторане спиртное не подавали, крепкие напитки были запрещены, а вина, конечно, не было вообще – кончилось, наверное, еще года три назад, с начала перестройки. Однако люди за столами сидели явно нетрезвые. Володя посовещался о чем-то с чернобровой статной официанткой, повеселел и сообщил, что заказал чай. Мы еще не успели удивиться – какой такой чай в начале ужина? – как на столе появились фарфоровый чайничек и чашки, и Володя мигом налил в них жидкость, не горячую, но обжигающую. Прямо как в Зоне… После первой чашечки водки мама вдруг предложила:
– Хотите, приеду к вам в гости?
Еще бы! Конечно, я мечтала показать маме «мой первый семейный дом»! Мы договорились, что закажем ей пропуск на послезавтра.
В 23 часа советские гостиницы того периода запирали свои двери и превращались в обособленные острова тайной жизни, страстей, страхов, риска, отчаяния и удовольствий. Весь род человеческий разделялся бдительными администраторами на «проживающих в гостинице» и «посторонних», которые были обязаны покинуть остров. Неусыпное око дежурных по этажу, этих ночных стражей пуританского ханжества, следило за тем, чтобы в номерах оставались либо законные пары с проштампованными паспортами, либо однополые. (В те годы у нас еще официально не знали, что среди однополых тоже могут встретиться личности, потенциально опасные для коммунистической морали.) Поэтому про ночные шорохи, привлекавшие немедленное пристрастное внимание стражей райских врат, можно было писать романы. То и дело в длинных коридорах мелькали тени, скрежетали ключи в замках, бесшумно или со скрипом открывались и, впустив нарушителя, мгновенно захлопывались двери… Советскому человеку периода развитого социализма не чужды были земные радости, хотелось ему и запрещаемых государством плотских удовольствий вне брачных уз, от этого еще более вожделенных… Помню, как-то раз, примерно за полгода до Киева, прошмыгивая коридором алма-атинской гостиницы к Володе, я столкнулась со своей официальной соседкой по номеру, у которой не сложилось с любовником и она возвращалась к себе. То есть в наш с ней номер. А там уже лежал Володин сосед с девушкой из «непроживающих». Деваться им было некуда, и, по-моему, за ночь там сформировалась симпатичная шведская семья; по крайней мере, я застала их утром всех троих очень довольных. Помню еще, как в славном городе Кара-Балта, что в переводе с киргизского означает Черный Топор, в номер к Володе ввалились менты и потребовали – среди бела дня, часа в два! – чтобы я его «освободила» и перешла «к себе», то есть через три двери по коридору. Тогда мы, возмущенные таким наглым ущемлением прав советского человека, из гостиницы съехали: было ясно, что уж ночью-то они нам точно спать не дадут… Когда же удавалось обмануть бдительность дежурных, к сладости секса примешивалось торжество победы…
Эти воспоминания проносились у меня в голове, пока я кралась по бесконечному коридору «Славутича» из номера мамы и тети Риты в номер к Володе…
* * *
Мы впервые добирались до Чернобыля ночью. Последний рейсовый автобус до Иванкова мчался по ночной дороге с предельной для него скоростью. Разбитый, жесткий старый автобус образца девятьсот лохматого года дребезжал, как древняя колымага, мы подпрыгивали до потолка на ухабах. От страха я забилась на заднее сиденье: мне не давало покоя воспоминание о случае с Володиными сослуживцами, две недели назад попавшими в аварию на этой дороге и чудом оставшимися в живых…