Страница 4 из 154
Лучше всего найти какой-нибудь корпункт центральной газеты в Чернобыле и попроситься туда работать. Обзваниваю знакомых журналистов. Журналисты, как известно, знают всех и вся, и я рассчитываю, что кто-нибудь поможет мне выяснить что-либо о пресс-службах в зоне аварии. В «Комсомолке», к счастью, натыкаюсь на моего хорошего знакомого, редактора отдела, спрашиваю, нет ли у него какой-нибудь информации. Милый Суня орет: «Конечно, есть! Что тебе надо? Заезжай!»
Когда Суня наконец узнает,
зачем
мне это надо, он на несколько секунд столбенеет. Потом крутит пальцем у виска: «Ты – в Чернобыль?! У тебя, наверное, крыша поехала!» В этот момент в отдел врываются двое моих приятелей из редакционной золотой молодежи. Надо сказать, что в «Комсомолке» меня любят, со времен студенческих практик называют воспитанницей отдела и, похоже, считают, что меня ждет блестящая карьера… Суня немедленно посвящает коллег в тайну моего визита, и уже все трое взирают на меня в полном изумлении: что еще за странные перемены в жизни подающей надежды журналистки театра и кино, у которой в архиве к тому же полтора десятка интервью со знаменитостями? Что за поспешное замужество, почему вдруг за инженера, а не за человека нашего круга? И вдобавок ко всему – Чернобыль?!
Наконец, вздохнув, Суня сообщает мне необходимые сведения. Один его бывший коллега, опытный журналист, человек известный, впрочем, с разных сторон, сотрудник – последовательно – «Комсомолки», «Правды» и «Голоса Родины», Влад Троицкий работает сейчас в зоне аварии в какой-то хитрой организации, связанной с прессой. Точного названия организации здесь никто не знает. Суня дает мне его телефоны, предупреждает: «Скажи, что ты от меня». Я уже собираюсь уходить и ловлю на себе косые взгляды, выражающие некую смесь восхищения и сочувствия. Кажется, меня теперь здесь считают или сумасшедшей, или героиней?.. Мне ужасно неловко, и я прошу о моей поездке в Чернобыль больше никому не рассказывать.
* * *
Из дома звоню Троицкому:
– Я – Надя, «воспитанница отдела»… У вас не найдется работы для меня?
Разговариваем. Он отвечает важно и уклончиво, примерно так:
– В нашей фирме нет сейчас свободных мест… Все подходящие для журналиста должности пока заняты…
Не выдержав, я наконец спрашиваю, как же все-таки называется его «фирма» – очень осторожно спрашиваю, как бы уточняю, нельзя же показать свою неосведомленность… Он говорит: да все мы тут работаем в одной фирме… и т. д., а о названии – ни слова.
Но рекомендация моего друга Суни делает свое дело.
– Пожалуй, можно попробовать что-нибудь придумать. Приезжайте, поговорим. У вас есть возможность въехать в Зону?
– Да, мой муж закажет мне пропуск.
* * *
Вскоре после аварии в районе бедствия был очерчен неправильный круг с центром на Чернобыльской атомной электростанции (ЧАЭС) и радиусом примерно тридцать километров. Территорию обнесли колючей проволокой, на дорогах, ведущих внутрь нее, поставили контрольно-пропускные пункты (КПП). Все, что попало внутрь этого круга, называется теперь «зоной аварии», «30-километровой зоной отчуждения», «зоной особого режима» и просто «Зоной», для своих. Все мирное население из Зоны было эвакуировано – более ста тысяч человек, около ста десяти населенных пунктов, самыми большими из которых были 50-тысячный город Припять в четырех километрах от Чернобыльской атомной станции и 16-тысячный Чернобыль в тринадцати километрах от ЧАЭС. Об эвакуации такого огромного количества народа с гордостью заявляли советские политики, власти и деятели от атомной энергетики, кричала советская пресса: «Какая необыкновенная забота о людях!»
Позже выяснилось, что очерчивание круга было в некотором роде формальностью. В этой «гуманитарной» акции не учли незначительную деталь, мелочь – распределение радиоактивных осадков. Поэтому в зону отчуждения попали некоторые вполне «чистые» по сравнению с окружающей территорией земли и не попали огромные площади с сильной степенью зараженности, на которых продолжали жить люди. Но на этот вопрос было наложено строжайшее вето, и, хотя спустя почти три года после аварии об этом наконец заговорили, люди живут там и по сей день.
Но этого я тогда, конечно, не знала и знать не могла.
Проникнуть в Зону было не так просто. Внутри царил строгий пропускной режим. Милиция на КПП проверяла документы и сумки. В 1987 году в Зоне имели хождение пропуска трех видов: разовый – на один день, временный – для командированных и постоянный, которым обладали люди, работавшие в организациях внутри круга. Одной из них была, конечно, сама Чернобыльская станция, вторая организация появилась через полгода после аварии, имела статус производственного объединения и называлась самым нелепым образом – «Комбинат». Это был то ли некий хитрый шифр, то ли чья-то странная выдумка (а скорее всего, и то и другое). «Комбинат» находился в ведении и непосредственном подчинении Министерства атомной энергетики СССР (которое, следует отметить, было специально создано после чернобыльской аварии путем выделения соответствующего отдела Министерства энергетики СССР – говорили, что Минэнерго решило сложить с себя ответственность за атом). Впоследствии в Зоне возникло еще несколько новых подразделений; они росли, как радиоактивные грибы, пытались обрести независимость, что, конечно, давало множество преимуществ их руководству, ссорились друг с другом, отделялись, сливались, снова отделялись и воевали не на жизнь, а на смерть… Впрочем, об этом позже… В тот момент, когда в Зону собралась я, там безраздельно хозяйничала одна организация – «Комбинат», и только те люди, которые в ней работали, имели постоянные пропуска.
В то же время многие научные институты страны вели исследования и работы по ликвидации последствий аварии (ЛПА). Их сотрудники находились в Зоне в командировке, данные собирали самостоятельно и научные результаты в основном получали разные. Этим объясняется тот факт, что с конца 1987 года полная неразбериха царила, например, в сфере научных и объективных данных о степени радиоактивной зараженности территории. Со стороны было невозможно получить единую унифицированную информацию, и все данные нуждались в проверке…