Страница 39 из 154
Он объяснил, что вынужден был остаться с детьми в ответ на обвинения жены, что он «из-за своей прошмандовки» совсем их забросил. Что ж, дети – это святое… Я не могла не простить его. Уже той же ночью, наверное, опровергая все медицинские постулаты, мы опять занимались любовью.
И зачем я его сделала, этот аборт?! Тогда весной, по крайней мере, можно было почти с уверенностью утверждать, что ребенок будет нормальный. А теперь?!
* * *
Двадцать третьего августа мы таки уехали. Правда, перед началом учебного года все поезда были забиты, не очень-то помогали даже чернобыльские пропуска. Помыкавшись и поругавшись с начальником вокзала, размахивая моим «ВСЮДУ», я все же купила два билета в плацкартный вагон. В нем ехали солдаты, пахло портянками, козлом, ну и тем, чем всегда воняет: сортиром, куревом… Только выйдя следующим утром на московский перрон, я почувствовала счастье избавления.
Вечером мы до чертиков напились шампанским в кафе «Крымское», том самом, где познакомились, благо родители деликатно уехали на дачу и в квартиру можно было вернуться «на рогах». Чернобыль имел для меня один благотворный эффект: родители смирились с присутствием Володи в моей жизни и, в частности, в нашей квартире… Следующим вечером мы опять напились в «Крымском». Вовка поил ползала, собирал вокруг себя толпу алкашей и официантов и кричал: «Класс! Там у нас класс!» На третий вечер мне уже стало казаться, что я чего-то не понимаю. Наверное, там и правда – класс?..
В пьяном угаре, любви и похмелье прошли шесть дней. На седьмой я вдруг осознала, что завтра ехать обратно, в эту «классную Зону», – и задохнулась от ужаса, слез, температуры, в общем, от того, что называется неприятным словом «истерика». Моя истерика была ужасной… но ничего уже не могла изменить. Деньги наши были пропиты. Володя ехал. Моя трудовая книжка лежала в «Комбинате». Выбора у меня не было.
Я пошла в ближнюю церковь. Вглядываясь в темные прекрасные лики, я молилась, как умела. О Господи, спаси и помилуй рабу Твою грешную… О Господи, что же ждет меня
там
?..
Глава 4. Внедрение
Из шума поезда, из стука колес вместе с тупой пульсирующей болью в голове родилась фраза: «Смертельной для сосны является такая же доза, что и для человека». Откуда это? Из отдельского отчета?.. «Рыжий лес» был сосновым… А за Днепром сосен нет, только по-прежнему сияют как ни в чем не бывало чистые сердечки маковок, и чуть тронута осенним золотом листва… Неужели сегодня я опять увижу сгоревшие рыжие сосны?..
Поезд, ускорив на последних километрах ход, чтобы сократить опоздание, раскачиваясь, как маятник, и то и дело отшвыривая меня от окна тамбура к стенке, неумолимо приближался к Центральному вокзалу в Киеве. Володя сидел в купе и держался обеими руками за голову – болела после приконченных за ночь двух бутылок коньяка «Белый аист».
На вокзале меня охватила нервная дрожь. Было 1 сентября, безумный летний поток измученных пассажиров с детьми, ночевавших на чемоданах по нескольку дней, сошел, в длинном современном стеклянном переходе и в роскошном старом здании вокзала царила некоторая даже, можно сказать, непринужденность – по крайней мере, мы ни разу не споткнулись об узлы, не налетели на острые локти… Но почему так давит сердце? Какое-то острое и неприятное ощущение, как будто сосет под ложечкой… До отхода автобуса еще три часа, только в штаб нужно ехать сразу, отметиться, а то не будет места. А потом можно пойти погулять, чтобы не толкаться в крошечной приемной штаба.
В булочной неподалеку, где еще и молочными продуктами торговали, стояла на прилавке такая забытая в Москве роскошь, как простокваша, кефиры разной жирности, и хлеб был с утра свежий, и булочки… И все это – за обычные советские рубли, без всяких там талонов. Определенно, киевляне ели лучше, чем москвичи.
– Коша, еще кефирчику хочешь?
– Спасибо, милый… кофейку бы попить…
И кофе был чернее и крепче, чем в Москве (где ходила шутка по поводу наливаемой в общепите из огромных кастрюль жидкости: «Если это кофе, то дайте мне чай, а если это чай, то дайте мне кофе!»). Вот еще коньячка бы в Зону купить, да – черт бы их побрал, перестроечников! – антиалкогольные законы действуют по всей стране, и Киев – не исключение. Следовательно, спиртное начнут продавать только после двух, а по блату взять негде: нужных знакомств у нас здесь нет.
– Вот видишь, Вовка, не надо было вчера допивать вторую бутылку…
– Коша, а ты подметила закономерность: все, что есть, всегда выпивается? Да ладно, тем лучше, значит, пить в Зоне не будем…
Верится с трудом…
Кооперативный туалет на Крещатике находился в глубине очаровательного садика, где можно было спокойно курить. Пребывание в благоустроенном сортире стоило 10 копеек, их нужно было опустить в прорезь турникета, и после проникновения в зеркально-кафельную нирвану ответственная дежурная отматывала для вас ленту туалетной бумаги… Умывшись с дороги и слегка подкрасившись, я почувствовала себя немного лучше, вроде бы нервная дрожь прошла.
* * *
В Правкомиссии все было по-старому, кроме одного. В телетайпной сидела телетайпистка. Значит, теперь я делю с ней помещение.
Телетайпистка Таня, из Киева, ростом мне в подмышку, дырявила мозг стуком клавиш и при этом смотрела чистыми круглыми глазами. В них отражалось неприятие. То есть инструкции от Валенко и Чернина она получила, база отношений со мной была ими заботливо создана. Лет тридцати, Таня к тому же считала меня соплячкой, что не замедлило привести к конфликту. Впрочем, на сей раз конфликт оказался для меня эпохального значения. Интуитивно и абсолютно неожиданно для самой себя в ответ на ее очередную фразу о ненавистных москалях я заорала, да как грубо! Я осаживала зарвавшуюся Таню с ее неуместным шовинизмом на понятном ей языке – а внутри стучало: «Боже, стыд какой! Откуда у тебя такая лексика?! Как ты вообще можешь так разговаривать с людьми?!» – и вдруг я заметила, что круглые птичьи глаза Тани начали теплеть. После этого случая она, кажется, не только меня зауважала, но и – мистическим образом, не сходя со своего телетайпного места, – полюбила тем странным типом любви, переходящей в обожание, доселе мне незнакомым, который я встретила в этой новой зонной жизни и никак не могла для себя определить. Такой, например, была любовь сотрудников отдела к Валенко… Преданная любовь к сильному.