Страница 26 из 154
К концу дня голова как будто налилась свинцом. К счастью, уже около семи Володя зашел за мной, чтобы пойти ужинать вместе, но в здание его не пустили: пропуск не той формы. В моей жизни как раз сегодня произошло это знаменательное событие: в отделе пропусков «Комбината», заполнив какие-то бумаги, я получила заламинированный прямоугольничек со своей фотографией, красной полосой и надписью «ВСЮДУ» – самый крутой в Зоне, по которому только и можно войти в Правкомиссию. Володе пришлось торчать на крыльце, пока шеф всячески меня задерживал. Я видела в окно, как муж курит с сотрудниками отдела. Когда я к нему, наконец, вышла, глаза у него были на лбу:
– Странные мужики с тобой работают! Чем занимаются – непонятно, ничего вразумительного сказать не могут, зато важные какие!
Мне не хотелось ничего отвечать. Мне и вообще было не до этого. Я тоскливо думала, что вот сейчас мы пойдем через полгорода, сначала в СТО, потом домой, а поднялся ветер, и мы по пути в одну сторону будем дышать пылью, которую тучей носит по городу, а в другую сторону – месить грязь и задевать листву на плюющих рентгенами дорожках. Странно, почему я раньше этого не осознавала?..
– Да, моя девочка, видно, тяжело тебе тут приходится, – продолжал Володя. – Ты какая-то бледненькая… Может, плюнешь на этот международный отдел и перейдешь к нам в «Комплекс», а? Знаешь, мы ведь Томку к нам перетащили – она теперь от счастья опомниться не может!.. Чего ты все молчишь?
Я с трудом разлепила губы. У меня опять было впечатление, что мне все это снится. Кошмарный сон. И при чем тут Томка? Мне плевать на нее и ее женское счастье, у нее глаза круглые, птичьи, с заслонкой…
– Володь… сегодня Валенко мерил радиацию в моем кабинете, там под шкафом – полтора миллирентгена в час…
– Да? Ну, частица какая-нибудь прилипла, значит. Это ерунда, здесь радиационная обстановка в общем нормальная, у нас-то похуже, в Припяти, – Вовка говорит так равнодушно, что я чувствую, как закипаю внутри. – А после аварии, знаешь, и в Чернобыле в какой-нибудь ямке могло быть пятьсот рентген в час, народ «палили» вовсю…
Я не выдерживаю, срываюсь:
– Чернин номер два!!! Мне что, легче оттого, что идиоты из высоких инстанций посылали людей фактически на гибель?! Я-то еще жить хочу! И потом, что они там врут, в своих справках: «контроль в СТО», «контроль в местах обитания»? Где он, этот контроль, какой он?!
Володя смотрит на меня удивленно:
– Ты, по-моему, слишком устала. Давай сходим после ужина на реку прогуляться, хочешь?
Он знает, что природа всегда действовала на меня успокаивающе-благотворно.
Поболтав ложкой в неизменном гадком пустом супе, я вышла из железного монстра СТО в еще более подавленном состоянии. Мы спустились по нашей улице и через брешь в земляном валу, укрытом поистрепавшейся, кое-где лоскутами висящей полиэтиленовой пленкой, вышли на набережную. Земляной вал служил защитой от паводка, которого в прошлом году так боялись: он мог всю «грязь» из Чернобыля снести в реку Припять и дальше – в Днепр. А пленка, догадалась я, это… дезактивация, «пленочный способ», как официально заявляет Валенко.
За рекой простирались золотые поля; чистое небо, отраженное темной водой, светилось нежнейшими оттенками голубого и розового… Мне показалось, что у меня посветлело в глазах, распрямилась спина, и только захотелось вздохнуть полной грудью…
– Все-таки странно, как здесь не чувствуешь природы, – сказал Володя.
Я резко прервала вздох. Задавила, затолкала обратно, сжала легкие. Как будто рухнула на взлете. А он продолжал:
– Смотришь на нее – и не любуешься, а сожалеешь. Как о мертвом…
Спустились к пристани. На понтонном мосту через реку Припять не было ни единого окурка. Окурки не плавали в воде, мусор не валялся на берегу. Как быстро они исчезли, неизменные следы советского человека! Видно, с тех пор, как сошел весенний паводок, люди не заглядывали сюда. В районе порта огромная баржа была пришвартована к берегу, вся черная, с облупившейся краской, словно мамонт, а на спине у него – два новеньких «Метеора», белых, изящных форм и с виду даже неразграбленных…
– Ладно, пойдем домой, ведь здесь после аварии ничего не дезактивировали, должно быть «грязно», лучше особо не задерживаться, – сказал Володя.
Мы вскарабкались по откосу к нашей улице. Напоследок я оглянулась. Белые изящные «Метеоры», замершие навсегда, ярко выделялись на фоне темнеющего пейзажа. Мне вдруг почудилось, что это – трупы каких-то огромных морских животных… убитых радиацией… Как будто даже запах почувствовала, странный такой, сладковатый… дух гибели, запустения, разложения… Трупный дух.
* * *
По-моему, у меня едет крыша. Итак, нужно свыкнуться с мыслью, что здесь все – мертвое, все несет гибель, болезнь, разрушение… Липкий ужас, потихоньку подкрадывавшийся ко мне с первых дней, наконец вполз в мою душу и прочно в ней обосновался. Он давил изнутри, распирая грудную клетку, но не давая дышать; он не отпускал ни на миг, с каждым вздохом отзываясь противным звоном в голове: не частица ли какая в эту секунду залетела тебе в легкие? С каждым прикосновением травы издевательски буравил мозг: не прилипло ли что-нибудь к ноге? Он слепил глаза при каждом солнечном луче: нет темных стеклянных очков, а ты смотришь по сторонам – ослепнешь скоро! Он изматывал психику, отзываясь ночными кошмарами…
И тогда, по закону сопротивления организма, я стала жить как под наркозом: меня не оставляло ощущение, что все вокруг – иллюзия, не реальность; или это не я, а некая субстанция, которая движется и производит различные действия, как лунатик, во сне, а я наблюдаю за ней откуда-то сверху… Это был то ли кошмарный сон, то ли сонный кошмар.
* * *
Дома я хотела закурить на крыльце, но Володя сказал, что там лучше не стоять: стены снаружи «грязные», и, уж, конечно, прислоняться к ним или садиться в садике на скамейку не стоит.
– Заходи скорее в дом, – потянул он меня за руку, – тут для тебя сюрприз!
Нам установили телефон.
Я бросилась звонить в Москву, родителям. Трубку взяла бабушка. Услышав мой голос, она немедленно зарыдала:
– Зачем ты туда поехала?! Возвращайся, возвращайся скорее!
Ее рыдания раздирали мне сердце, и я постаралась побыстрее закончить разговор. Потом, инстинктивно ища положительных эмоций, набрала номер милейшей Аллы Максимовны.