Страница 125 из 154
В отчаянии я пытаюсь объяснить шефу, что диктором быть не хочу, моя профессия – журналист и должность на радио должна ей соответствовать. То есть корреспондентом я должна быть, а не говорящей головой. Валенко не понимает, на сей раз, похоже, искренне, в отличие от первого раза, когда он очень хорошо понимал разницу между корреспондентом центральной газеты и уборщицей.
– Да чем тебе диктор не нравится?! Это разве не одно и то же?
Осознав, что спорить и убеждать бесполезно, прошу дать подумать до завтра. Возвращаюсь в телетайпную абсолютно несчастная. Может, пойти к генеральному директору Гнатенко, поставить его в известность о безобразиях, которые творятся в нашем отделе, рассказать, как шеф обращается с людьми? Со мной то есть.
09.11.1987
С полседьмого утра лежу без сна, мучаюсь: что делать? Идти к Гнатенко или нет? Изменит ли это что-нибудь к лучшему? Похоже, я за эти три кошмарных месяца потеряла уверенность в себе. Ведь раньше не сомневалась: за что бы я ни взялась, у меня получится, и если наткнусь на стену, то пробью ее лбом, я заранее знала, что все будет прекрасно, потому что иного и допустить не могла. А теперь? Никогда и нигде еще не приходилось мне терпеть столько обид, разочарований, подлостей, и ведь как ни подготавливаешь уже себя после трех месяцев обучения, все равно каждый раз больно… В конце концов решаю (струсила?): идти к Валенко и соглашаться поступать на работу диктором.
А Гнатенко я все-таки расскажу. При случае расскажу, когда сам спросит. И как горничные газеты выпускают, а инженеры в потолок плюют. И как за триста рублей работала едина в трех лицах: сотрудника отдела (инженерно-техническая служба, оклад 180–220, то есть 700–900), машинистки Правкомиссии (оклад 125, то есть 500) и секретаря-машинистки ОИиМС (должность, штатным расписанием не предусмотренная). И в благодарность за все это меня смешали с грязью – подленько, с издевочкой, за спиной… Да бог с ними, в конце концов, нечего лишний раз переживать из-за этого, справедливость все равно восторжествует.
(Так я думала, наивная девочка.)
* * *
Меня промучили в отделе кадров и довели-таки до слез: оказалось, что я давно уже уволена на основании служебной записки Валенко. А я-то с идиотской убежденностью доказывала, что это невозможно, потому что я согласилась работать здесь на прежней должности с условием, что меня переведут на должность, которая соответствует моей деятельности: «Да, устроилась горничной, но выполняю журналистскую работу для начальника отдела». Он же слово дал…
В ответ вредная баба – старший инспектор по кадрам – только раскричалась: «Девушка, освободите место! Я не знаю, почему вы работаете неоформленная! С начала месяца я вас не оформлю, и меня не касается, что вы бесплатно десять дней проработали!» Как же здесь ужасно разговаривают, каким неприятным тоном! Будь то инспектора, сотрудники аппарата, кассиры, официанты и кто угодно еще, но в особенности власть (хоть крошечную) имущие – отсутствие культуры общения считается у них признаком особого духа Зоны. Не знаю, как оказались здесь все эти люди, но они производят впечатление рвачей, приехавших наживаться на общей беде, – еще и потому, что сразу же, автоматически, причисляют тебя к этой категории. Они заставят тебя целый день протолкаться перед их дверью, они будут смотреть свысока и говорить с пренебрежением, они изобразят из тебя униженного просителя…
Из разговора в приемной руководящего лица:
– Мне бы подпись… скоренько… – явно новый человек в Зоне.
– Тут скоренько ничего не делается, – опытный ликвидатор. – Тут нужно приготовиться часами ждать, а то и неделями…
А слова, как выясняется, для них не существует.
10.11.1987
Вечер. Пол-луны висит над Чернобылем – огромная желтая краюшка сыра, кажется, даже дырки есть. А я-то думала, что такую луну художники-иллюстраторы выдумали для детских книжек.
Круглый фонарь горит на нашем крыльце – значит, Володька, любовь моя, ждет дома. Он выздоровел, после моего приезда постепенно перестал кашлять и больше не мучает меня с переходом в «Комплекс», успокоился вроде бы. Я же сбегаю с ужина, ловя недоуменные и неодобрительные взгляды наших сотрудников, чтобы идти в СТО с ним вместе…
Вот и знакомая «кормушка», «кормоцех» – она уже не угнетает своей громадностью, и уплетающие мясо без ножей из железных мисок люди в ватниках меня больше не пугают…
11.11.1987
Медленно иду по коридору. Голова разламывается. Валенко:
– Надя, что ты ищешь?
– Кофе.
– А-а… ну, это не ко мне.
Женя Проценко, отдельский переводчик, комментирует:
– Надя – очень честная девушка.
Общее веселье.
Ну почему ему все время официантка лично приносит кофе в кабинет, после чего он вызывает кого-нибудь из девочек – горничную или машинистку, – чтобы отнести на кухню пустую чашку?! И почему это никого, кроме меня, не возмущает?
На моем столе – магнитофонная кассета. Это что-то новенькое! Выглядываю в коридор, там мнется некурящий Женя. Увидев меня, делает большие глаза. Понятно, что хочет попросить о чем-то, но боится, что услышит шеф. Выхожу, намеренно иду в туалет, и понятливый Женя пристраивается следом. Туалет у нас с общими раковинами, так что ничего странного в том, что он тут же, нет.
– Слушай, у меня вахта кончается, а отчет один не успел расшифровать. Я тебе там кассету положил, расшифруешь, а?
Теперь понятно происхождение кассеты.
На ней оказывается запись встречи Валенко с делегацией из Чехословакии.