Безымянный: 1 сезон

В вестибюле он сворачивает в мужской туалет неподалёку — там десять кабинок, десять писсуаров, десять раковин. Сделав своё дело, он моет руки и поворачивается к держателю бумажных полотенец — и видит, как угрюмый бородач заканчивает вытирать руки, комкает полотенце и бросает его в урну.

Тот бросает взгляд на Безымянного.

Его зелёные глаза смотрят ядовито.

Он выходит из туалета.

Во всех деталях — это тот самый напряжённый человек из ясновидческого видения.

Безымянный вытирает мокрые руки о пиджак и идёт к двери. Он колеблется, не желая идти следом за незнакомцем. Потом торопится в вестибюль.

Зеленоглазого уже нет.

Хостес за стойкой он говорит:

— Тут только что проходил парень с бородой?

— Мне он не понравился, — хмурится она и указывает на входную дверь. — Только что вышел.

Снаружи буря на время выдохлась. Дождь всё ещё идёт, но слабее, и ветер скорее свистит, чем воет.

Большие фуры и легковушки заправляются на множестве колонок. По сервисным проездам машины движутся к межштатной и от неё.

Он отворачивается от островков с заправочными колонками и идёт к парковке, шлёпая по лужам, высматривая бородача — и вообще всё, что кажется неправильным в этой ночи. Даже при таком дождике сейчас вокруг нет ни одной пешей фигуры.

Молнии дальше, чем раньше, — мили к западу, ближе к горизонту, как вспышки оружия на поле боя; гром катится канонадами.

Он достигает своего «Линкольна» и чувствует: нужно идти дальше.

Его интуиция не совсем такая, как у всех людей от рождения. Иногда — нечасто, но в решающие моменты — она говорит с ним, как сейчас.

Прямо впереди. Недалеко.

Двумя рядами дальше он видит припаркованную Honda Civic, в месте, где высокие фонарные столбы освещают её плохо. На пассажирском сиденье, кажется, спит человек.

Здесь, сейчас, этот человек.

Когда Безымянный стучит по стеклу, а спящий не реагирует, он достаёт из пиджака маленький фонарик и включает.

Природа, со своим неизменным чувством драматизма, выбирает этот миг, чтобы с силой протолкнуть ветер сквозь ночь, выжать из облаков ливень и снова зажечь небесный фейерверк. И всё же, несмотря на струи воды по стеклу, Безымянный видит: голова пассажира свалилась вправо, открывая бледное лицо. Глаза широко распахнуты и пусты. Рот приоткрыт, подбородок мокрый от крови.

Движение — не порождённое ветром и дождём, замеченное краем глаза, — заставляет Безымянного резко повернуться влево. Идёт бородач: мокрый насквозь, глаза блестят отражёнными молниями, рука под курткой — словно какой-то первородный дух, слуга бури, который выхватит не пистолет, а громовую молнию и метнёт её, чтобы содрать плоть с костей противника.

Безымянный тоже тянется к плечевой кобуре под пиджаком, и незнакомец оказывается медленнее. Два выстрела с расстояния в пятнадцать футов оказываются убедительнее громовых стрел: человек падает мёртвым, смятой тёмной массой на чёрном асфальте.

Вдалеке тут и там движутся машины, и всё равно рядом, похоже, нет ни одного пешехода. Если кто-то и услышал выстрелы, то вопящий, как банши, ветер, дробящий дождь и вернувшийся гром сделают трудным — если не невозможным — понять, откуда они донеслись.

Он пробует дверь «Хонды» — не заперта. Открывает её, чтобы приглядеться к трупу на пассажирском сиденье.

На мёртвом — промокшая серая форма, на кармане короткой куртки — логотип нефтяной компании.

Этот миг бури уступает место мгновению, которое ещё только будет, и Безымянного поражает вспышка будущего: залитое дождём шоссе — но не то, что было в видении, которого он боялся и которое, как ему казалось, сейчас разыгрывается; впереди — никакой загадочной каменной или бетонной башни, как в другом монтаже; машины и фуры скользят-сталкиваются на мокром чёрном асфальте; водители в панике пытаются избежать того, чего не было в прежнем видении: огромного бензовоза с известным логотипом, который несётся слишком быстро для таких условий, вздрагивает-виляет-складывается-ножницами; катящийся танкер скользит в дожде искр, которые не гасит даже дождь; огненный шар, волна пламени расплёскивается по дороге — море огня; десять, пятнадцать, двадцать машин накрывает огненным приливом, люди внутри кричат, и одна за другой под ними взрываются топливные баки.

Когда видение обрывается, он стоит, поражённый, неподвижный от ужаса.

Годами некоторые из самых жестоких мексиканских банд врезались в бензопроводы в той стране, нагло похищая горючее на сотни миллионов долларов, а правительство часто оказывалось не в силах их остановить. Время от времени это безрассудное преступление приводило к чудовищным взрывам, в которых гибли десятки жителей окрестностей. Возможно, теперь эти банды пересекли границу, намереваясь захватывать бензовозы; а возможно, это доморощенные налётчики. В любом случае им не хватает навыков и здравого смысла, чтобы совершать своё преступление без сопутствующих жертв.

Безымянный снова в движении: сквозь хлёсткий дождь он спешит с парковки к большому участку, отведённому для грузовиков, — десятки машин выстроены там, как армия сухопутных левиафанов. Он находит бензовоз нефтяной компании за считаные мгновения. Двигатель работает; в кабине горит мягкий свет.

Он убирает пистолет и вытаскивает боевой нож из ножен у правого бедра — он носил его под пиджаком ещё со времён пещер. Убивать ножом — хуже всего. Болезненно, тошнотворно личное. Ничто не тревожит его так, как клинок, но он не станет рисковать стрельбой в кабине бензовоза.

Он рывком несётся вдоль правого борта, надеясь, что никто в кабине не смотрит в зеркала. Дотягивается до двери. Не заперта. Он рвёт её на себя, левой рукой подтягивается на подножку — и сталкивается лицом к лицу с ошарашенным мужчиной с серебряным кольцом в носу и татуировкой змеи вокруг шеи.

Тот тянется к лицу Безымянного — может, хочет выцарапать глаза и столкнуть его вниз, — но боевой нож пронзает одежду, как бумагу, скользит между рёбрами, рвёт лёгкое, возможно, перерезает нижнюю полую вену, — и вся драка выходит из него вместе с взрывным выдохом, пропитанным зловонным дыханием.