Чтобы звезды дрогнули…

Не дожидаясь его согласия, я встала и, подхватив пустую уже бутылку розового, направилась в дом.

– Откроем еще бутылочку? – скорее предложила, чем спросила я. Он кивнул. Я чувствовала, как ему больно, но не знала, какие слова произнести, чтобы стало ему хоть чуточку легче. Мне хорошо было известно, что такое боль, ведь год назад я потеряла любимого мужа. Глупая, нелепая даже смерть молодого, полного сил, мужчины под колесами несущегося на красный свет, автомобиля. И хотя водитель и не думал уклоняться от наказания, легче мне не становилось. Единственным моим спасением было писать. Поэтому я и закрылась на нашей старенькой даче, где каждая половица хранила воспоминания из детства. Утром я писала, даже не думая о том, что мои строчки станут когда-нибудь книгой, а ночью мечтала о том, что никогда не сбудется со мной.

Когда тебе плохо, всё, что ты можешь – это писать, – говорила я сама себе. Пиши сердцем, пиши рёбрами своей души, вывернув её наизнанку. Пиши своей кровью на обшарпанном старом заборе и яркими звёздами на летнем черничном небе. Пиши искренне, ничего не боясь – ни косых взглядов, ни злых осуждений, и не стыдясь своей откровенности. Пиши так, словно танцуешь голая на людной площади и кайфуешь от этого танца. Пиши так, чтобы даже у твоих врагов выступили на глазах слезы…

Это было мое собственное лекарство от боли, но ведь у каждого оно свое.

Я не знала, стану ли я свободной от того состояния, когда сердце плачет, оставляя глаза сухими. Но я знала одно. Боль никогда не уходит сразу. Если она решила тебя посетить, ты не избавишься от неё по щелчку пальцев. С болью можно научиться жить, но не следует бороться с ней и наступать ей на горло, она лишь обозлится и захватит тебя полностью, превратив твою жизнь в настоящий ад. Нет, лучше сделать её своей подругой, советчицей, и тогда ты поймёшь, что любая боль может быть хорошей помощницей на пути твоего роста. В твоих силах притупить её, ослабить её железную хватку – путешествия, новые увлечения, встречи с интересными людьми. Всё, что угодно, главное не сидеть на месте, быть в постоянном движении. Возможно, ты не сразу это почувствуешь, но однажды совершенно чётко для себя заметишь, что её больше нет, она отпустила тебя, потому что поняла: ты можешь без неё. Ведь как бы ни была сильна боль, она не навсегда. Однажды она покинет тебя.

Брату говорить эти слова было бесполезно. И я произнесла совсем другие.

– Скажи мне одно: она жива? – сказать по правде, я боялась услышать отрицательный ответ.

– Она жива! Откуда такие мысли? – возмутился он.

– Просто ты сидишь сейчас передо мной с таким лицом, будто она умерла.

– Она жива! Боже, не смей даже думать о подобном!

Он вскочил резко со своего кресла и зашагал по комнате взад и вперед. Старенькие половицы жалобно заскрипели под его ногами.

А я уже была спокойна за него. Я знала, хуже смерти ничего не бывает. Ведь главное – это жизнь. И пока ты живой, можно абсолютно всё. Исправить, починить или наоборот выбросить за ненадобностью. Порвать удушающие тебя отношения и смело ринуться в новые. Закрасить, забелить всё чёрное, стереть с лица слёзы и улыбнуться сначала назло кому-то, потом просто себе на радость. Написать, позвонить тому, кто дорог и удалить из своего телефона такие номера, по которым больше не хочется звонить никогда. Выйти на улицу и, ощутив чистый морозный воздух в своих лёгких, рассмеяться. Быть готовым к огромному счастью, а пока ловить кайф от любой мелочи: падающих тихо снежинок тебе на волосы и чашечки горячего кофе. Главное – это жизнь и большая любовь к ней. Ведь когда её любят, она обязательно отвечает взаимностью.

– Садись и расскажи, что было дальше, – скомандовала я, протянув брату бокал теперь уже красного вина.

Он сел и, пригубив вина, продолжил свой рассказ.

– Аврора сдала экзамены, получила красный диплом и больше я о ней ничего не слышал.

– Что за бред? – вырвалось у меня.

– Знаю, бред, но что я мог? Она никак не показывала мне, что я нравлюсь ей. Я не привык к подобному. Напротив, для меня нормой было то, что студентки сами бросались мне на шею. Я чувствовал себя старпером, скучным и нудным. Предлагать ей себя? Да, я не знал, как это делать!

– Это все твоя гордость! Ты с детства себе на уме! – возмутилась я.

Он снова нервно зашагал по комнате.

– Я не видел ее полгода. Ее однокурсницы писали мне постоянно. Спрашивали, как я и что, рассказывали о себе. От Авроры не было никаких вестей. Сказать, что мне было обидно – значит, ничего не сказать. Я очень тепло относился к ней, а в ответ абсолютная тишина. Я попытался выбросить ее из головы. И мне это удалось, хотя, признаться честно, где-то под сердцем она все еще болела.

Все случилось зимой в самый канун Нового года. У меня была девушка по имени Аня или Ася, уже не помню, я сидел дома и подбирал ей по интернету новогодний подарок.

Звонок в дверь раздался неожиданно, разорвав мертвую тишину моей пустой квартиры в клочья. На пороге стояла она. Маленькая, хрупкая, нежная. Красивая. Молча прошла в гостиную, бросив мне на ходу пальто, на котором ещё не растаял снег. Села в кресло, скрестив ножки, тряхнула волосами, желая, видимо, убрать с них последние, запутавшиеся снежинки, и выпалила:

– Я соскучилась. Я очень сильно соскучилась по тебе. Извини, не смогла ждать до завтра.

Я почувствовал, как снег стал таять не только на её пальто. Он медленно стал таять во мне.

Я невольно потёр глаза, и мне даже хотелось ущипнуть себя, ведь всё это я не раз представлял себе в фантазиях. Единственная деталь, которая не совпадала – это пусть мешковатое, но пальто, вместо привычного огромного пуховика. Но чтобы это было на самом деле? Такого не могло быть. Она, пришедшая в такой мороз, только потому, что соскучилась. Я был совершенно уверен, что не нужен ей, что совершенно ей не подхожу, что она вообще забыла о моем существовании. И вдруг…

– Я замерзла и хочу чаю, – заявила она.

Я пошел на кухню. Мне казалось, что это просто сон, что я сейчас вернусь в гостиную, а она просто исчезнет. Но этого не случилось. Мы стали пить чай и говорить обо всем. Она рассказывала о своей фирме, в которую устроилась, а я смотрел на нее и понимал, что схожу с ума. Если раньше она казалась мне красивой, то теперь она была ослепительной. Ее волосы более не были собраны в пучок, как обычно, а свободно лежали у нее на плечах. Глаза были подведены черным карандашом и от того синева их была особенно яркой.