Чтобы звезды дрогнули…

– Ничего, дитятко. Ничего.

Я разрыдалась в ее объятиях. А когда я успокоилась, бабушка сказала:

– Эх, Юлька! Никогда никому не отдавай всего сердца. Они найдут тебе замену так быстро, что не успеешь моргнуть и глазом. Все их земные клятвы не стоят ни гроша перед лицом вечности. Их любовь похожа на бабочку однодневку, которую они, подобно маленьким детям, поймали сачком, и, наколов булавкой, засушили для коллекции. Ты знаешь, сколько у них таких вот экспонатов скапливается за всю жизнь? И перед каждой клянутся они в верности. Когда тебе будут говорить: «Я с тобой навсегда», не верь, их «навсегда» равно годам двум-трём максимум, во время которых, выпьют твои соки, после чего тебя сохранят сухим воспоминанием-экспонатом, наколотым на булавку, а сами пойдут ловить новую любовь. Все дело в том, что они не умеют и не хотят любить то, что изучили досконально, им подавай другие секреты. Всё, что ими движет – это любопытство. Но как только ты его утолишь, раскрывшись полностью и дав рассмотреть себя изнутри, они теряют к тебе интерес. Мужчины…

Много лет спустя, когда я рассталась со своим мужем, которого поймала на измене, сразу же вспомнила бабушкины слова про бабочку однодневку и мою детскую летнюю историю любви, отметив, что ничего с тех пор для меня не изменилось, хоть и прошло совсем немало лет. И хотя на ту маленькую девочку я мало походила, но сердце мое осталось прежним. Все такое же беззащитное перед людьми, доверяющее им целиком и полностью. К тому моменту бабушки уже три года как не было на Земле, но ее доброта и удивительная мудрость навсегда остались в моем сердце.

Когда муж оставил меня, променяв на свою модель, я плакала три дня, не переставая. Наверное, в глубине души я хотела, чтобы он остался, покаялся, и мы нашли бы способ все уладить. Но он ушел, а я ревела и ревела, не понимая, откуда у человека может быть столько слез. А потом, вдруг резко отпустило, словно сердце вместе со слезами выплакало и его. Стало как-то странно и непривычно, словно кто-то вдруг убавил все звуки и поставил картинку моей жизни на минимальную яркость. Кроме того, стало удивительно пусто. Я почувствовала, что меня больше нет. Есть оболочка из плоти, думающая даже и говорящая, совершающая простые действия: выпить кофе с утра, выгулять собаку, пойти на работу, и, проторчав там шесть абсолютно бесполезных для меня часов, вернуться вечером домой. Затем легкий ужин, не потому, что хочется есть, а потому что так надо, вечерняя прогулка с Джерри – моим псом, и, наконец, сон. А утром всё сначала.

Моё тело жило своей нормальной жизнью, и со стороны эта жизнь казалась вполне обычной. Можно сказать, мне было вполне спокойно так существовать – я ничего не чувствовала: ни боли, ни радости. Словно уходя, он забрал с собой мою душу.

Однажды в мае, открыв окно и впустив в свою комнату аромат сирени вместе с потоком свежего утреннего прохладного воздуха, я вдруг почувствовала, что не желаю больше оставаться затворницей четырех стен.

Я хотела быть такой же свободной, как ветер. Ни к кому не привязываться, никому не принадлежать. Быть готовой сорваться в любую минуту, куда угодно – хоть в горы, хоть к морю. Быть счастливой просто от того, что дорога зовёт тебя вдаль, и ни о чем не жалеть. Никогда не возвращаться в прошлые места и к тем людям, которые позволили мне думать, что любовь причиняет только страдания. Я хотела, подобно ветру, стать лёгкой и очень сильной. А ещё смелой, бесшабашной и веселой, как он. Чтобы играть длинными волосами красивых, но заносчивых девушек, путая их локоны, и, смеясь сбивать с ног здоровенных мужланов, полагающих, что ничто не способно выбить почву у них из-под ног. Моё сердце устало терять людей и плакать по ним, долго латая рваные раны, ему надо было одно – дерзкую вольность большого ветра. Никого в себя больше не пускать. Никого никогда не любить.

Собрав наскоро чемоданы и заказав билет на самолет, я отправилась в опустевший маленький домик на берегу Азовского моря. Мне захотелось вернуться в детство, в то самое время, когда в мае уже начинают на юге поспевать абрикосы, а в бабушкином саду так ждут воды печальные розы. Когда душа еще не болит долго от предательств, потому что раны на детях заживают быстрее, даже если они не на коленках, а на сердце.

К моему удивлению, домик не показался мне заброшенным. Открыв калитку, я зашла в очень аккуратный огород с прополотыми и политыми грядками. Затем в сад, где розы и не думали чахнуть, а наоборот, царственно и пышно цвели.

Ничего не понимая, я открыла ключом дверь и вошла в дом. Кругом было чисто и свежо. Цветы на подоконниках тоже были политы, ни один не завял. Я провела пальцем по мебели – очень странно, но пыли тоже не было. Все было также аккуратно и чисто, как и при бабушке Зине, словно она и не умерла три года назад, а все это время ждала меня в доме, потихоньку заботясь о саде и комнатных цветах.

Я вышла во двор и огляделась более внимательно. Над летним столом, покрытым чистой скатертью, на веревочке висела засушенная соленая рыбка. Такая же, как в детстве. Я аккуратно сняла одного «бычка» и, очистив его, принялась лакомиться незатейливым даром Азовского моря.

– Когда это ты успела научиться чистить так ловко рыбу?

От неожиданности я подскочила на месте и вскрикнула. Перед собой я увидела молодого, стройного белокурого мужчину. Он смотрел на меня и улыбался. А я смотрела во все глаза на него, пытаясь сообразить, что он здесь забыл.

– Не узнала меня?

Конечно, я его узнала. Разве можно было забыть эти серые глаза, ямочки на щеках и очаровательную улыбку? Это был он, мой друг из далекого детства, Андрей, только повзрослевший и очень красивый. Друг, которого я успела полюбить и возненавидеть за одно лето.

Он подошел ко мне, протянул руку и, не дождавшись ответа на свой вопрос, сказал.

– Ну, здравствуй, Юля.

Я ответила на его рукопожатие и продолжила молча изучать его.

– Ты все еще сердишься на меня? – спросил он уже серьезно.

И тут я рассмеялась. Я рассмеялась так легко и свободно, как, пожалуй, не смеялась с самого детства. И от этого смеха на душе сделалось так хорошо.

– Сержусь? – немного успокоившись, переспросила я. Конечно сержусь! Я страшно сержусь, ведь ты тогда разбил мое бедное детское сердце. Но знаешь, хоть твой поступок и был ужасен, ведь ты променял меня на этого урода Петьку с распухшим глазом, все же это не так страшно, как то, что совершил мой бывший любимый муж.