Чтобы звезды дрогнули…

Бабочка

Летом горизонты размыты, летом жить не так больно. Все душевные раны заживляются теплом и солнечным светом. А когда идет дождь, то становится чисто и легко так, словно с неба пролили на твое сердце целебную воду.

Лето мне нравилось еще и потому, что в детстве я часто проводила его на море у моей бабушки, которую я обожала. Бывшая школьная учительница литературы, Зинаида Павловна, интеллигент, эрудит, знающая наизусть всего Пушкина, она делилась со мной своим опытом, ведя со мной взрослые беседы, ненавязчиво вовлекая мой неокрепший, но зато и не закостеневший тогда еще, ум, в философские размышления о жизни, любви, смерти и Боге. С бабой Зиной мы много гуляли вдоль берега Азовского моря, собирали ракушки, ловили маленьких рачков для утят и поливали розы. У нас был целый лес цветущих огромных розовых кустов, которые мы обильно поили водой из шланга.

– Не жалей для роз воды, они любят пить точно также, как мужчины есть, – говорила мне бабуля.

– Ба, а что все мужчины такие обжоры? – смеялась я, стараясь удержать в своих тонких ручонках непослушный шланг и направляя его на цветы.

– Все. Голодный мужчина – злой волк, скалящий на тебя свои зубы. Пойдем, я научу тебя печь блинчики.

Она научила меня готовить простые блюда. Лет в десять я уже могла накрыть вполне приличный стол из незамысловатых кушаний.

Когда мне было одиннадцать, случилась со мной и первая любовь, которая едва не окончилась для меня настоящей драмой, оставив маленький ожог на моем еще детском сердечке.

Его звали Андрей. Родители привезли его на море вместе со старшей сестрой, а остановиться решили у моей бабы Зины – кто-то из знакомых посоветовал адрес, бабушка иногда сдавала пару свободных комнаток в своем маленьком, но аккуратном домике. Мне нравилось, когда приезжали погостить другие ребятишки, ведь как бы я ни любила компанию моей бабы Зины, мне очень хотелось бегать со сверстниками.

С Андреем мы сдружились сразу. Он, будучи старше меня на целый год и выше почти на голову, немедленно взял надо мной шефство. Открыв рано утром калитку, которая вела прямо к морю, мы бежали вместе купаться. Андрюша защищал меня от соседских мальчишек, когда те пытались задирать меня, говоря: «Ты под моей защитой, ничего не бойся», чистил мне соленых «бычков», которых бабушка сушила на солнце, и кормил меня рыбкой с рук, рассказывая разные смешные истории из своей школьной жизни. Я чувствовала себя самой счастливой на свете. А однажды, когда мы весело брызгались друг в друга водой, зайдя по пояс в море, он подошел ко мне и поцеловал прямо в губы. Это был очень осторожный первый мальчишеский поцелуй в моей жизни, соленый вкус которого я никогда не забуду.

– Когда мы вырастем, ты станешь моей женой, – уверенно заявил мне он, а то, что он даже не спросил при этом моего согласия, вызвало у меня полный восторг.

Я плеснула в него водой и, счастливая, бросилась со всех ног домой, чтобы рассказать свою новость бабушке.

– Он хочет на мне жениться! – прокричала я, повиснув у бабы Зины на шее.

– Тише ты, не шуми так на всю округу, – засмеялась она.

Но очень скоро мое счастье было омрачено. В соседнюю комнатку заехал вместе с матерью еще один двенадцатилетний мальчишка по имени Петя. Вот кто мне не понравился сразу. Он был полной противоположностью худенькому светловолосому Андрею – крепкий, низенький, коренастый, он показался мне уродливым из-за огромного красного «ячменя», красующегося у него на правом глазу. Да к тому же, он сразу дернул меня за косичку и обозвал селедкой.

С приездом этого мальчишки Андрюша стал меньше времени уделять мне. А вскоре у него этого времени не осталось для меня вообще. Рано утром они с Петей убегали вдвоем на пляж, мне же ничего другого не оставалось, как помогать в саду бабушке и вести с ней такие спасительные для меня душевные разговоры.

– Ну и что приуныла? Эка потеря – какой-то белобрысый мальчишка! От того, что ты пялишься на калитку легче тебе не станет, раньше вечера эти оболтусы все равно не явятся. Лучше дай попить розам.

И она протягивала мне шланг, а я, вздохнув, принималась за работу.

Однажды мальчишки пришли домой рано. Я сидела на корточках и терла о бетон, которым были покрыты дорожки бабушкиного сада, абрикосовую косточку – мы раньше этим занимались вместе с Андреем, это он научил меня делать из косточки абрикоса свистульку.

– Если долго тереть об асфальт или бетон косточку, там появится дырочка, а то и две, а потом проволочкой нужно вынуть мякоть, косточка станет полой, и можно будет свистеть.

Сколько мы с ним этих свистулек наделали! Благо абрикосы росли у бабушки в саду. Увлекал нас тогда даже не конечный результат, а само действие. В тот день я так сосредоточилась на процессе трения о землю абрикосовой кости, что не сразу заметила мальчишек.

– Смотри-ка, селедка мается фигней! – заржал Петька.

Я ждала, что Андрей его осадит, сделает ему хотя бы замечание, но он молча смотрел на меня. Мне было очень неприятно такое молчаливое предательство, но я не подала и виду, продолжая свою незатейливую работу.

– Эй, Дрюня, дай селедке щелбан, что это она на дороге у нас расселась?

Я посмотрела на своего друга, но тот отвел глаза.

– Ты что влюбился что ли? – заржал Петя. Жених и невеста!

Я думала, что Андрюшка ему врежет. Но вместо этого он подошел ко мне, наклонился над моим затылком и отвесил легкий, но очень позорный для меня щелбан. Я замерла, пытаясь не заплакать от отчаяния.

– Давай еще, Дрюшка! – подначивал противный Петька. И Андрей отвесил еще и еще один.

Нет, мне вовсе не было больно, Андрей едва касался моего затылка. Но мне хотелось провалиться сквозь землю от горя и стыда за то, что мальчик, которого я искренне считала другом и которому так верила, оказался трусом и предателем. Я не двинулась с места, продолжая тереть абрикосовую косточку так, словно ничего не произошло. Однако из моих глаз предательски покатились на землю слезы.

– Это что еще такое? – спросила Андрюшина мама, которая на мое счастье проходила мимо. А ну немедленно извинись, – потребовала она от сына.

– Извини, – процедил он сквозь зубы, скорее для проформы, чем от раскаяния. И мальчишки убежали куда-то. А я поплелась, глотая слезы, к бабе Зине.

Она, видимо, наблюдала за сценой моего унижения из окна, потому что молча прижала меня к себе и стала гладить своей морщинистой рукой по волосам, приговаривая: