Я вернулся. Дилогия

– Я, Надежда Николаевна, пришёл узнать, можно ли записаться в кружок обучения игры на аккордеоне сейчас, или когда можно будет.

– Хочешь, научиться играть на аккордеоне? Почему именно на нём? – Директриса внимательно, но доброжелательно посмотрела на меня.

– А у меня тётя на аккордеоне хорошо играет. Она вместе с мамой дуэтом в юности выступали по всему Лукояновскому району. Сёстры Бажовы. У нас в семье все хорошо поют. Вот мне и захотелось научиться играть. В деревне есть старый, тётин аккордеон. А играть на нём не кому. Редко сейчас получается, когда вся семья вместе собирается, – я грустно усмехнулся, подумав о том, что дальше ещё реже будем собираться.

– И какие же песни в вашей семье поют? – поинтересовалась Белик.

– Разные. Морские тоже, – я буквально на секунду задумался, а потом решил, была не была. Чего время тянуть с признанием написания песен. А тут целый директор Дома пионеров передо мной. Это же такой шанс сразу заявить о себе. – Я вот отцу на День Советской Армии и Военно – Морского Флота песню написал и музыку сочинил. Только я нот не знаю. Для этого тоже хочу на аккордеоне научиться играть, чтобы музыку записывать.

– Михаил, ты меня всё больше удивляешь, – Белик изумлённо смотрела на меня. – А напеть можешь?

– Могу, Надежда Николаевна. Только сразу извиняюсь за своё исполнение. Сразу говорю, что не певец. Хотя, родителям и дедушке понравилось.

– Ты напой, а я послушаю, – очень доброжелательно произнесла Белик.

Раз просят, почему бы и не спеть.

Синее море, только море за кормой,

Синее море, и далёк он, путь домой.

Там за туманами, синими далями,

Там за туманами берег наш родной.

Когда я повторил две последние строчки первого куплета, директор Дома пионеров внезапно произнесла:

– Стоп, Михаил. Пошли за мной.

– Надежда Николаевна, но я ещё музей до конца не осмотрел.

– Потом досмотришь, я тебе лично экскурсию проведу. Пойдём быстрее за мной.

Делать было нечего, пошёл за Белик, и вскоре мы оказались в небольшом помещении, в котором находился мужчина лет тридцати – сорока, может и моложе. В этом времени я уже убедился, люди выглядели старше своих лет.

– Роман Михайлович, замечательно, что вы здесь, – произнесла директриса, зайдя, судя по обстановке, во что‑то похожее на школьную учительскую. – Вот, познакомьтесь, Михаил Рудаков, ученик шестого класса, начинающий поэт и композитор.

Мужчина, к которому обратилась Надежда Николаевна в удивлении широко раскрыл глаза.

– А это, Михаил, руководитель нашего хора Ярулин Роман Михайлович, – Белик сделала паузу, после чего продолжила:

– Роман Михайлович, давайте пройдём в ваш класс. Вы должны услышать новую песню Михаила. Нотной грамотности он не знает, но он вам споёт свою песню. Я прослушала только первый куплет, и начало мне очень понравилось.

– Надежда Николаевна, но я…

– Даже не спорьте, пойдёмте. Уверяю, вы будете удивлены.

Пройдя коридором, мы оказались в довольно просторном помещении со сценой и где стоял рояль, за который сел Ярулин, посмотрев на меня и Белик.

– Начинай, Михаил, – скомандовала директор.

Я начал. Пропел первый куплет. При повторе строк Роман Михайлович начала мне подыгрывать. Второй куплет уже под аккомпанемент. Начало третьего я взял выше, вызвав удивленный взгляд руководителя хора. Допел четвёртый и замолчал.

Раздались аплодисменты. Это хлопала Белик, а Ярулин смотрел на меня как‑то очень задумчиво.

– Что скажете, Роман Михайлович? – спросила директор Дворца пионеров.

– Надежда Николаевна, текст и музыка прекрасны. Исполнение… Работать и ещё раз работать. Голос у Михаила есть, но надо учиться. Как я уже сказал, работать, работать и ещё раз работать над собой, – после этих слов Ярулин посмотрел уже на меня и спросил:

– Михаил, это правда, что эту песню написал ты? И слова, и музыку?

– Да, Роман Михайлович.

– Великолепно. А ещё у тебя есть песни? – глаза руководителя хора азартно заблестели.

– Есть ещё одна. Называется «Конь». Я её для дедушки, маминого отца написал. Мы свой род по маминой линии от уральских и донских казаков ведём, которые участвовали в восстаниях Степана Разина и Емельяна Пугачева.

Надо было видеть, какими широким стали глаза у Белик и Ярулина. С изъятием из обращения, а часто и уничтожением церковных, метрических книг, которые велись в Российской империи с семнадцатого века, мало кто в СССР мог похвастаться знанием своего генеалогического древа дальше прадедушки и прабабушки.

– Очень интересно, – только и нашлась, что сказать, произнесла Белик.

Роман Михайлович отмер после пары секунд, после чего попросил спеть и эту песню. Я запел, стараясь насколько возможно подражать Расторгуеву. Понятно, что с моим детским голосом это получалось плохо. Но, как говориться, что имеем, то и имеем.

Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём.

Мы пойдём с конём по полю вдвоём,

Мы пойдём с конём по полю вдвоём.

Надо отдать должное руководителю хора, он как‑то сразу понял, что музыкальное сопровождение для этой песни не нужно, и даже не пытался мне подыграть. Только слушал, иногда морщился, видимо, когда я не попадал в ноты или как там это правильно называется. Всё‑таки я не певец с большой сцены. Как мне уже сказали сегодня мне для этого работать, работать и ещё раз работать. Только мне этого абсолютно не надо.

Я закончил петь и в классе наступила тишина. По очереди посмотрел на педагогов, но они молчали. Наконец, Белик произнесла:

– Жалко, что эта песня не для детского хора. А песня…

– Песня, Надежда Николаевна, – перебил её Ярулин, – не побоюсь, сказать, будет народной. Как представлю Кубанский казачий хор и исполнение а‑капелла на три – четыре голоса, аж мурашки по телу бегут.

После этих слов руководитель хора посмотрел на меня и спросил:

– Михаил, как ты смог написать такую песню?

– Я прошлым летом в деревне помогал своему двоюродному, нет троюродному деду пасти колхозный табун лошадей. Ходил с ним и в ночное много раз. Вы даже не представляете, какая это красота. Начинается рассвет, над травами стелется туман, а ты на коне несёшься галопом по полю и словно летишь над землёй. И понимаешь, что такая красота и просторы с лугами и полями есть только у нас в России.