Я вернулся. Дилогия

– По нашему делу результаты очень хорошие. Засчитали нам больше двух тонн макулатуры. Соответственно, тебе перепадает семь комплектов абонементов на трилогию Яна. Всего двадцать один абонемент. Но, Миха, три комплекта получишь в этом месяце, а четыре в следующем. Если захочешь сам ими торговать, то могу все их тебе отдать. Но тогда торгуешь сам, – Кошелев внимательно посмотрел мне в глаза.

– Нет, Андрей Николаевич, я лучше с вашей помощью. Как говориться, жадность фраера сгубила. Мне не к спеху, я лучше подожду. Тем более, я не помню, как торговал абонементами, от слова совсем, – я доброжелательно улыбнулся бывшему кардиохирургу.

– Да, Мишка, придется тебе всё это по‑новому вспоминать. Но не бойся, не так уж это и сложно. Мы с Володей просто знаем, практически, всех, кто приходит сюда покупать заполненные талонами абонементы на книги. Большинство из них люди с достатком, которые готовы заплатить от четырёх до шести рублей за абонемент, чтобы не мучится со сдачей макулатуры. Есть ребята, которые покупают абонементы и книги, чтобы потом их перепродать или обменять на толкучке перед монастырём. Эти, как правило, сразу приходят к нам и берут нужное им количество абонементов. Но чаще они имеют дело с нашей директрисой. Тебе в это соваться не стоит. Ну а третья группа – это те, кого мы не знаем. С ними связан риск, попасться на продаже абонементов и получить срок за спекуляцию. Но это если ты несколько раз попадёшься, или на сумме прибыли больше тридцати рублей. А так разовая продажа или обмен вещей, приобретённых для личного пользования, спекуляцией не является.

Я с интересом слушал Кошелева, думая о том, как оригинально устроена жизнь. Не умри у него на столе пациент, не дай коллеги показания о его врачебной ошибке, вряд ли бы Андрей Николаевич изучал статьи уголовного кодекса, связанные со спекуляцией, и вряд ли бы торговал книжными абонементами. Вот она такая жизнь. Правильно говорит пословица, что у нас на Руси от сумы, да тюрьмы не зарекайся.

Зайдя после пункта в магазин, купил трилогию и направился домой. Где не удержался и завалился на кровать с первым романом Яна «Чингиз хан». Очнулся от звонка в дверь. Была у меня такая особенность полностью погружаться в читаемый сюжет книги. Читал, а перед глазами вставали представляемые мною яркие картины читаемого повествования. Встряхнув головой и возвращаясь в настоящее, пошёл встречать родителей.

На следующий день всё после учебное время, проведя быструю тренировку, посвятил написанию письма в пионерскую дружину Войсковицкой школы. Переписывал черновик несколько раз то, добавляя, то, убирая из письма информацию, которую вряд ли сейчас можно найти в литературе, а я её сгоряча записал. В конце концов, переписал начисто, подписал конверт, который вчера купил в магазине «Книга». Завтра на почте, которая рядом со школой уточню индекс и отправлю.

– Лиза, возьми, прочитай. Это Миша написал, – Людмила Рудакова передала своей подруге тетрадь, в которой её сын писал, как оказывается роман.

В субботу она дозвонилась в школу и попросила Лизу прийти в гости, так как сын планировал в воскресенье съездить в Дом пионеров, чтобы записаться в кружок аккордеонистов, что было очередной, пускай и уже озвученной им сногсшибательной новостью. Вот пока его не будет дома, и хотела Людмила узнать мнение своей подруги по поводу писательства сына.

Ей то, что написал Михаил, очень понравилось, как и её отцу. Тот тоже заметил, что стиль написания внуком очень похож на стиль Юрия Бондарева. Она также читала его романы, а не только смотрела фильмы «Горячий снег» и «Батальоны просят огня». Но больше Мишкины записи были схожи со стилем романа Владимира Карпова «Взять живым!».

И сейчас она смотрела на подругу, которая с интересом читала то, что написал её сын. Они сидели за накрытым столом на кухне, Гера смотрел «Служу Советскому Союзу» и ждал, когда подруги разберутся с набросками очерка или романа сына. Свою точку зрения он им уже озвучил, сказав, что ему всё понравилось.

– Люда, это точно Миша написал, ты меня не разыгрываешь? – Пусторукова вопросительно посмотрела в глаза своей подруги и матери её ученика.

– Да, Лиза, это он написал. И я очень удивлена его стилем, очень похожим на то, как пишет Бондарев и Карпов. Мой отец сказал, что он не понимает, как мальчишка, который не был на войне, так мог написать. И я с ним полностью согласна. А ты, кстати, отметила для себя два четверостишья песни?

– Я, Люда, не помню такой песни и даже не могу представить, как она звучит.

– Её тоже Мишка написал. Вот почитай, я его попросила отдельно записать. И эту песню тоже, – Рудакова передала классному руководителю сына два листка. – Он их назвал «Конь» и «Там за туманами».

Пусторукова удивлённо посмотрела на подругу, а потом взяла листки в руки.

– Очень неплохо, особенно «Конь», только зачем столько повторов строк? Впрочем, возможно, в песне это звучит нормально.

– Нормально, Лиза, ещё как нормально. Отец сказал, что это настоящая казачья песня. Сейчас я тебе её исполню, может немного не так, как поёт Мишка, но как уж запомнила и напевала про себя.

Рудакова взяла в руки листок, где были записана слова песни «Конь» и запела своим высоким и звучным голосом:

Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём…

Когда Рудакова закончила петь, раздались аплодисменты. Это её муж стоял в дверях кухни и хлопал в ладоши.

– Люси´, в твоём исполнении песня звучит очень здорово, напрасно ты говорила, что её должен петь Кубанский казачий хор или ансамбль имени Александрова…

– Ребята, скажите, что вы меня разыгрываете, – прервала Рудакова Пусторукова. – Не может, тринадцатилетний ребенок такую песню написать. И вот это тоже не может.

Лиза потрясла перед собой тетрадкой с записями, которую ей дала подруга.

Рудаков перестал улыбаться, подошёл к столу и как‑то тяжело опустился на табурет.

– Знаю, что не может. Однако, написал. Вот вернётся из Дома пионеров, он тебе вторую песню споёт, надеюсь под гитару…

– Гера, ты о чём говоришь, – перебила мужа Людмила. – Ты Мишке гитару купил неделю назад. Хочешь сказать, что он уже научился играть на ней. Такого не может быть.