Страница 98 из 110
О Джозефе Харте она уже не вспоминала.
* * *
Галерея была небольшая и очень простенькая. Все свои скульптуры Сьюзан перевезла сюда; в последний момент прибыла из Парижа даже «Коленопреклоненная».
Вдвоем с Блейком они ее распаковали.
– А, отверженная! – воскликнул Блейк, сорвав со статуи мешковину.
Сьюзан смотрела на свою работу критическим взглядом.
– Разумеется, ее не захотели брать, – сказала она. – И понятно почему. Хорошего в ней и вправду немного. Вообще в Париже я вряд ли могла сделать что-то хорошее. В то время я не понимала, чего хочу.
– Раз так, может, вынесем ее на помойку? – поинтересовался Блейк.
– Нет, пусть стоит, – ответила Сьюзан. – В конце концов, она моя.
С Блейком у них установилось что-то вроде товарищества. Впрочем, он регулярно притязал на большее. Иногда с ним становилось очень сложно говорить; Сьюзан приучилась болтать обо всяких пустяках, чтобы не погружаться в молчание, с Блейком теперь невыносимое. В сущности, ей очень не хватало спокойного, мирного молчания. Но с Блейком так не получалось: если они не разговаривали, между ними повисала напряженная тишина, в которой не было ни мира, ни покоя.
– Знаешь, – сказала она вдруг, – пожалуй, пошлю в деревню за старым портретом Джейн, который я сделала в свое время. По-моему, он был и вправду хорош.
– А, эта твоя старуха! – откликнулся Блейк. Сейчас он рассматривал негритянку. – Подвиньте-ка ее на дюйм вправо, – приказал он грузчикам, и те, обливаясь потом, поспешили исполнить приказание.
– Не надо, Блейк, – сказала Сьюзан, – для нее это слишком драматично. На мои работы свет должен падать прямо и просто, а не под углом.
– Когда речь о мраморе, тебе виднее, милая, – любезно уступил он.
Наконец все было готово. Они с Блейком медленно обошли зал.
– Сюзанна, заранее приготовься к тому, что критики будут тебя трепать, и не переживай, – сказал он сочувственно.
– Я и не собираюсь, – удивленно ответила Сьюзан.
Ей не приходило в голову задумываться о том, что скажут критики. Что сделано, то сделано: какая теперь разница, хвалят это или ругают?
Статуя Джейн прибыла накануне открытия. В это время Сьюзан была в галерее одна, так что сама ее распаковала. Это была еще грубая работа неопытных рук, но все же Джейн – да, Джейн, кем-то окликнутая, поднимала взгляд от работы и вытирала руки о фартук. Сьюзан поставила ее за дверью, в тихом уголке, в некотором отдалении от остальных: ей подходило именно такое место.
Расплатившись со всеми рабочими, еще раз, в одиночку, обошла все создания рук своих, от Джейн до самой недавней статуи, шахтера-валлийца из Западной Виргинии. Нашла она его случайно. Он приехал в Нью-Йорк делегатом на профсоюзный съезд, а она забрела туда случайно – как во многие места заходила, даже не слишком понимая, что там происходит, лишь приглядываясь к людям – в тот момент, когда он произносил речь. После заседания Сьюзан подошла к нему и попросила для нее попозировать; он зашел к ней в мастерскую, сел на стул, сгорбившись и положив на колени огромные ладони, и сидел так, рассказывая всякую всячину.
– Выпрямиться я теперь просто не могу, мисс, – объяснил он. – Слишком долго скрюченным лазаю под землей.
В каком-то смысле, пожалуй, шахтер удался ей лучше остальных. Она сумела почувствовать и передать, как он ползком пробирается по подземелью. Глаза его, привыкшие к темноте, казались слепыми – такими она их и изобразила. Руки с растопыренными пальцами выглядели огромными, словно когтистые лапы крота, непропорциональными для сгорбленного тела – такими она их и передала. Да, каждая фигура у нее лучше предыдущей. Она уверенно движется вперед. А это ведь только начало!
За день до открытия она привела взглянуть на скульптуры Джона и Марсию, приехавших домой на осенние каникулы. Сьюзан ничего им не объясняла – робела, словно видела в детях самых строгих своих судей. О каждой статуе сказала лишь несколько слов, а сама прислушивалась к каждому их слову, к каждому жесту, ища одобрения.
– Эту я назвала «Черная американка». А это «Американцы с Севера» – шведская пара. Это итальянская девушка, ее я назвала «Американской Венерой». А это…
Джон не сводил глаз со статуй и ловил каждое ее слово. Он был уже почти с нее ростом и впервые носил «взрослый» костюм с длинными брюками. Джон молчал, но останавливался перед каждой статей и стоял долго, засунув руки в карманы, словно впитывал ее взглядом. Если когда-то он и выглядел как Марк, подумала Сьюзан, то теперь от сходства не осталось и следа.
– Да, я понимаю, что ты хотела сказать, – произнес он тихо и втянул в себя воздух. – Мама, они классные!
Сердце у нее в груди подпрыгнуло.
– Мам, а почему они все такие огромные и страшные? – нетерпеливо спросила Марсия. – У тебя даже Соня вышла страшная!
– Марсия, замолчи! – прикрикнул на нее Джон, встав на защиту матери. – Ты ничего не понимаешь!
– Все я понимаю, – надулась Марсия. – Просто мне не нравятся такие толстые тяжелые люди.
С этими словами она сделала пируэт на носочке и, раскинув руки, изобразила балетное па. Среди огромных и массивных, как колонны, статуй она казалась случайно залетевшей мошкой, легкомысленной однодневкой, которую можно раздавить одним касанием.
– У Марсии весь ум в ноги ушел, – ехидно заметил Джон.
– Так и есть! – звонко откликнулась Марсия. – Я и думаю, и чувствую ногами. И счастлива, когда танцую!
В самом деле, сейчас, когда все смотрели уже не на статуи Сьюзан, а на нее, она выглядела совершенно счастливой.
– Зачем тебе здесь понадобилась эта старая страшная Джейн? – поинтересовалась она нараспев, танцевальным шагом направляясь к дверям. – Выглядит жутко. Джейн такая уродина!
– Она классная, и ты это знаешь! – прикрикнул Джон.
По дороге домой, в машине, он застенчиво признался Сьюзан:
– Я тоже сейчас вырезаю Джейн из дерева. Не знаю почему, но мне больше всего нравится работать с деревом. Должно быть, потому, что мы с дедушкой вырезали вместе всякие штуки. Каждый день, когда прихожу домой из школы, Джейн садится и мне позирует.
– Можно мне посмотреть? – попросила Сьюзан.
– Я видела, – вставила Марсия. – Жуткая кривая коряга. Страшная, как сама Джейн!
Джон смерил ее убийственным взглядом.
– Ты сама знаешь, мама, какое лицо у Джейн. По-моему, совсем не уродливое.