Страница 97 из 110
– Так и сделаю, – ответила Сьюзан. – В сущности, уже так делаю.
Взгляд Сони заблестел смехом.
– Ах, Сьюзан! – воскликнула она. – Прощай, милая Сьюзан! Помни, эта Соня никогда уже к вам не вернется!
Она расцеловала Сьюзан в обе щеки теплыми мягкими губами.
– Ты всегда будешь одна, потому что ни на кого не похожа, – но тебе никогда не будет одиноко, – сказала она на прощание.
И, уже уходя, помахала рукой с порога.
– Прощения не прошу, – бросила она. – Я ведь не нанесла тебе вреда!
Она ушла. А Сьюзан стояла посреди мастерской, слушая, как эхом отражаются от стен роковые слова, преследующие ее всю жизнь: «Ни на кого не похожа». Теперь она с ними не спорила. И не страшилась. Это правда. Посидев немного и отдохнув, она надела шляпу и вышла на улицу.
– Здрасте, мисс Гейлорд! – закричали вразнобой мальчишки.
Был первый по-настоящему жаркий день; из включенного гидранта била струя воды и рассыпалась на дюжину мелких струек. Большой Билл, полисмен, дежуривший рядом, притронулся к своей фуражке.
– В кои-то веки вымоются! – с ухмылкой заметил он.
– Я им сейчас завидую! – ответила Сьюзан и улыбнулась.
Все это были ее друзья. Друзей всегда было много, но ничье существование не сплеталось неразрывно с ее собственным. Бывают на свете деревья, чьи корни раскидываются вширь и проникают вглубь намного дальше, чем у других; такое дерево дает приют птицам и тень усталым путникам, но всегда стоит одиноко.
Сьюзан пошла прямо домой. Позвала из холла: «Блейк!» – но не получила ответа.
Рассказывать ему, что забыла об обеде, оказалось незачем – сам он об этом не заговаривал. Молчал весь вечер: немного почитал, потом просто сидел, ничего не делая. Видя, что он неспокоен, Сьюзан спросила мягко:
– Блейк, ты будешь сильно скучать по Соне?
Он покосился на нее.
– Я? Я о ней и не думал.
– Тогда почему так грустишь? – спросила она.
– Не знаю, – ответил он. – Что-то весь день не по себе. Чертова хандра! Такое ощущение, словно никогда больше не смогу работать.
– Сможешь, – ответила она. – С тобой и раньше такое бывало, но ты всегда возвращался к работе.
– Нет, такого еще не было, – возразил он. – Никогда я себя не чувствовал настолько… пустым.
Он бросился на диван и закрыл глаза. Лицо превратилось в застывшую маску скорби. Сьюзан смотрела, завороженная его красотой; но это зрелище больше ее не трогало. Мрамор такому лицу не подойдет, думала она; но, может быть, слоновая кость?..
Блейк открыл глаза.
– Иди сюда, – приказал он. Сьюзан подошла; он потянул ее на диван и положил голову ей на колени. Она обняла его – и ощутила, как он беззвучно плачет.
– Все-все, милый, не надо, все хорошо, – успокаивала она его, но сама оставалась спокойной.
Чего недоставало Блейку – она не понимала; должно быть, не понимал и он сам, иначе не стал бы это от нее скрывать. Он плакал, подхваченный потоком беспричинной тоски; а она прижимала его к себе, терпеливо ожидая, пока он придет в себя – и, быть может, даже вернется к ней. Блейк по-прежнему был ей дорог, но она уже в нем не нуждалась. Если он когда-нибудь к ней вернется, думала Сьюзан, им придется полюбить друг друга заново – той любовью, что растет не из нужды.
* * *
Разумеется, он вернется! Все лето Сьюзан плодотворно работала, планировала выставку, готовилась к ее открытию в начале осени – и ждала Блейка.
– Лучший месяц для новичков – ноябрь, – сказал ей Джозеф Харт. Сьюзан пришла к нему в особняк из бурого песчаника, потому что это ей посоветовал Дэвид Барнс.
– Я рассказал ему о вас, – сказал он, – и теперь он хочет на вас взглянуть. Стоит пойти – нечасто старикан выражает такие желания!
Однако, когда она вошла в гостиную к Джозефу Харту, он сделал вид, что о ней не помнит.
– Никогда о вас не слышал, – коротко ответил он, когда она представилась.
Дом Харта представлял собой настоящий художественный музей. Поначалу Сьюзан ничего не могла толком разглядеть.
Со всех сторон смотрели на нее смуглые фламандские лица в позолоченных рамах пополам с бледными американскими пейзажами. И вдруг в дальнем конце комнаты она заметила мустангов Майкла. Это был длинный горизонтальный холст, на него удачно падал свет. Девять серебристо-белых лошадей, освещенных луной, неслись по ночной пустыне, а впереди быстрее всех летел их вороной вожак.
– Не видел ни одной из ваших работ, – говорил тем временем Джозеф Харт.
– Знаю, что не видели, – ответила Сьюзан, – но еще увидите.
– Если это очередные новомодные выкрутасы, то даже и смотреть не хочу! – отрезал он.
Все дилеры и директора галерей говорили ей в один голос: «Если сумеете привлечь на свою сторону старого Джозефа Харта…»
– На тех лошадей смотрите? – спросил он.
– Да, – ответила она.
– Это Майкл Берри, – сказал он. – Самый неровный молодой художник на свете, вот что я о нем скажу. Иногда делает что-то вроде этого: чистый цвет, чистая форма, чистая красота. А потом как с цепи срывается и начинает гнать халтуру: какие-то голые женщины на скалах – полная ерунда.
Сьюзан промолчала. Она не сводила глаз с мустангов, мчащихся через пустыню, своевольных и неукротимых.
– С каким материалом работаете? – поинтересовался он. – Не с глиной, надеюсь.
– С мрамором, – ответила она и добавила: – И есть одна скульптурная группа в бронзе.
– Где стоит? – быстро спросил он.
– В Мемориальной больнице Халфреда.
– Так это ваша?
– Да. Первая моя настоящая работа.
Он взял в руки бокал вина, которое приказал подать, едва она вошла, и молча его выпил.
– Жаль, что вы женщина, – сказал он наконец.
– Нет, не жаль, – ответила она. – Теперь это уже неважно.
– Еще как важно, сами увидите! – возразил он. – Вы нигде не сможете занять призовые места – разве что и вправду будете лучше всех.
– Я не ради призов работаю, – ответила она.
Харт промолчал. Однако, выцедив еще бокал вина, налитого из изящной бутылки красного стекла, порылся у себя в карманах, достал визитку и что-то на ней написал.
– Отнесете человеку по фамилии Джелвикс, – приказал он, – по адресу, который здесь написан. Скажете, я вас прислал.
– Спасибо! – поблагодарила она, но он уже повернулся к ней спиной.
Долгое мгновение Сьюзан стояла в одиночестве, глядя на картину Майкла, затем повернулась и пошла прочь.
«Обязательно скажу Майклу, что ее видела, – думала она. – И скажу, что она прекрасна».