Страница 99 из 110
– Уродина, уродина! – пропела Марсия. – Одна Соня хорошенькая. Соня и Мэри. И Блейк красивый. Хотелось бы мне тоже стать хорошенькой, когда вырасту! Мама, мама, я ведь вырасту хорошенькой? – воскликнула она, обратив на Сьюзан умоляющие темные глаза. – Если не быть хорошенькой, лучше вообще не жить!
– Думаю, вырастешь, – ответила Сьюзан.
– А по-моему, вряд ли, – безжалостно заявил Джон. – Меня тошнит от твоей физиономии. Ты, Марсия, всегда думаешь только о себе.
– Джон! – воскликнула Сьюзан и обернулась, чтобы утешить Марсию.
Но та сидела очень прямо, с невозмутимым видом и, похоже, в утешениях не нуждалась.
– Плевать мне на то, что думает Джон, – с улыбкой сообщила она. – Зато Блейку я нравлюсь.
Они уже подъехали к дому; швейцар распахнул двери.
– Не хочу смотреть на кривую корягу! – объявила Марсия и умчалась вприпрыжку.
Когда они вошли в комнату Джона, Сьюзан заметила:
– Не стоило бы тебе, Джон, так разговаривать с сестрой.
И была удивлена его серьезным, каким-то очень взрослым ответным взглядом.
– Мам, а с ней иначе не выходит, – ответил он. – Приходится на нее рявкать, иначе она тебя доведет. Ей это нравится – доводить людей.
Он достал что-то из стенного шкафа и развернул. Это оказался кусок дерева примерно в фут высотой.
– Корень, – объяснил Джон. – Нашел его в лагере и заметил, что он похож на Джейн. Смотри, это же ее фигура – осталось только добавить лицо. Конечно, она еще не закончена…
О Марсии Сьюзан и думать забыла. В самом деле, как похоже! Джон счистил кору, срезал верхний слой древесины, и теперь из перекрученного корня ясно проступала согбенная фигура Джейн.
– Это чудо как хорошо! – просто сказала Сьюзан.
Она гордилась сыном. Тем, что не просто создала его – передала ему частицу своей сути. Сьюзан задержала взгляд на его руках, ласково поглаживающих дерево, – мужских по форме, но еще по-мальчишески тонких. У нее перехватило дыхание от нахлынувшей нежности; захотелось наклониться и поцеловать руки Джона – но этого Сьюзан делать не стала.
Вместо этого она сказала:
– Наверное, тебе стоит брать уроки?
Он покачал головой.
– Нет, мама, не надо. – И, помолчав, добавил: – Я не собираюсь этим зарабатывать. Просто вырезаю для своего удовольствия. А стану я, наверное, ученым.
Он бережно обернул деревянную статуэтку старым шелковым платком.
– Мне кажется, – добавил он, – даже если бы кто-то захотел их у меня покупать, я бы просто не смог продавать. – И, повернувшись к матери спиной и убирая фигурку обратно в шкаф, добавил мимоходом, очень по-взрослому: – Знаешь, мама, Марсия и правда растет какой-то эгоисткой. Думает только о себе. Меня это беспокоит.
– Она еще маленькая, – с улыбкой заметила Сьюзан.
Джон, кажется, уже родился ответственным. В плечах и в затылке у него все-таки было что-то от Марка; но, едва он повернулся лицом, сходство ушло. Это сходство не в лице, подумала Сьюзан, оно скрыто где-то внутри.
– Она никогда не переменится, – сказал Джон. – Так уж она устроена. Знаешь, мне всегда кажется, что она терракотовая. Не из дерева, не из мрамора, а из чего-то совсем непрочного.
Сьюзан слушала, впивая лицо и голос сына, наслаждаясь близостью с ним и изумляясь его мудрости.
– Знаешь, – сказала она робко, – ведь мы с тобой могли бы что-то делать вместе.
Джон залился румянцем – светлая кожа стала почти алой.
– Я бы с радостью, – ответил он, – только… ты ведь очень занята?
– Ну, не так уж занята, – сказала она. – Для того, чего хочу, время найдется.
И поскорее оборвала этот миг невыносимого счастья.
– Вот закончится выставка, – добавила она, – и мы с тобой обязательно это обсудим.
* * *
Она столько раз произносила эти слова: «Вот закончится выставка…», что наступающие дни стали казаться ей каким-то переломом, после которого вся жизнь потечет по-другому. Так сильно и странно было это ощущение, что в день открытия выставки, ранним утром, Сьюзан зашла в мастерскую и села планировать свою дальнейшую работу. Она уже давно набрасывала идеи для завершения «Американской коллекции», первую часть которой составили выставленные семь фигур. Однако теперь, когда просмотрела свои записи, все идеи показались ей мелкими и незначительными. Ни один сюжет не захватывал неотвратимо – так, как нужно. Кроме того, закончился мрамор. И Сьюзан не знала, хочет ли снова заимствовать материал из Фейн-Хилл. Вчера поздно вечером отец Блейка прибыл по ее приглашению, чтобы осмотреть выставку до открытия, с ней вдвоем.
– Посмотрите, что я сделала из вашего мрамора! – весело сказала она, отпирая дверь. В галерее уже навели последний лоск: все стояло на своих местах, все было готово.
Он вошел, держа в руках гладкий черный котелок и серые перчатки. Вместе они переходили от одной статуи к другой; мистер Киннерд молчал, а Сьюзан говорила все быстрее.
– Помните этот? Это один из ваших паросских блоков. Эти люди работают в ресторане неподалеку. Чудесные, правда? Муж подает суп с таким видом, словно он бог, насыщающий человечество.
– Хм… – с сомнением откликнулся мистер Киннерд.
– А это бельгийский черный. – Она положила руку на пухлое черное колено.
Мистер Киннерд отвел взгляд.
– Очень… мощная работа, – пробормотал он.
Осмотрев каждую статую в отдельности, он сел и обвел взглядом их все.
– Не знаю, как описать мои впечатления, – проговорил он с волнением на лице и провел свободной рукой по лбу. – Это… какие же они огромные! Быть может, этот зал для них маловат. Каждому нужно свободное пространство; здесь они теснят друг друга.
Сьюзан подождала немного, а затем сказала:
– Надеюсь, вы не жалеете, что подарили мне мрамор.
– Нет, что вы, нет! – быстро ответил он. – Просто, должно быть, я не ожидал такого… таких крупных, мощных вещей от… от дамы. К этому надо привыкнуть, вот и все. Пожалуй, мне представлялось что-то более легкое, классическое…
– Я знаю, хорошенькими их не назовешь, – сказала Сьюзан.
Мистер Киннерд поспешил выйти из неловкого положения.
– Дорогая моя, это очень сильные вещи, очень! И чисто мужские по технике.
– Не думаю, что мужчины и женщины творят настолько по-разному, – заметила она.
– Очень любопытно будет послушать, что скажут критики, – продолжал мистер Киннерд, не отвечая ей.