Страница 92 из 110
«Какое же счастье, – беззвучно кричало что-то внутри Сьюзан, – какое счастье, что у меня есть не только Блейк! Не только любовь! Не будь у меня ничего другого…»
Подняв на него прямой, твердый взгляд, она вдруг сказала то, чего совершенно не ожидала:
– Блейк, я не обязана тебе подчиняться.
Казалось, это не ее голос – он исходит от одной из ее статуй.
– Ты знаешь, я смогу жить и без тебя, – произнес этот голос.
– Сюзанна…
– Нет, подожди, пожалуйста. Я не закончила. С Соней можешь поступать, как тебе угодно. Но пока ты не придешь относительно нее к какому-то решению, которое сможешь прямо и ясно изложить, – до тех пор, пожалуйста, оставь меня в покое.
– Сюзанна! – вскричал он. – Что за нелепость!
– Я могла бы спросить Соню, но не стану, – продолжала она, не сводя глаз с его лица. – Ты сам мне скажешь.
– Что я могу тебе сказать? Я не знаю!
– Я подожду.
– Дурацкая, ребяческая ревность! – пробормотал он. – Сюзанна, как ты с такой простотой вообще живешь?
– Да, я простой человек, – согласилась она. – И мне важно, чтобы все было четко и ясно. Моя жизнь должна быть мне понятна. Мне нужно понимать, на чем стою. Я замужем за тобой, ты женат на мне – значит, в нашей жизни нет места ни для кого другого. Вот так я это понимаю. Просто, да.
– Ты женщина, – перебил он.
– Более того, – откликнулась Сьюзан, – работающая женщина.
Произнося эти слова, она видела свою работу, ставшую для нее и свободой, и самовыражением, и убежищем, и опорой. Когда умер Марк, она не умерла с ним вместе – не умрет и теперь.
– Какая же Мэри дура! – сказала она вслух.
– Это уж точно! – согласился Блейк.
– Не поэтому, – отрезала Сьюзан.
Блейк глянул на нее вопросительно. Тут вошел Кроун с чистыми тарелками; разговор пришлось отложить. «Какая же Мэри дура, что хочет бросить работу!» – договорила Сьюзан про себя.
Остаток ужина прошел в молчании. Сьюзан не пренебрегала едой. Хорошее питание, крепкий сон, спокойный ум необходимы ей для работы. На время она забыла обо всем ради любви к Блейку – и этой любовью он едва ее не уничтожил. Но уничтожить горем не сможет. Она сумеет отделить горе от глубин своего существа, от того источника, из которого черпает вдохновение и силы.
Кроун накрыл кофе на террасе, и Блейк вышел туда следом за ней. Перед тем как сесть, вздернул голову и быстро, коротко ее поцеловал. Сьюзан не отшатнулась, не оттолкнула его. Спокойно налила кофе, подала ему чашку – и заметила, как в насмешливо-заинтригованном взгляде мелькнуло торжество победителя.
– По крайней мере, ты по-прежнему позволяешь себя целовать, – заметил он.
Сьюзан повернулась к нему.
– Как хороша сегодня река! – проговорила она.
В самом деле, река выглядела великолепно. Над водой, еще слишком холодной для теплой майской ночи, стелился туман, легкой дымкой поднимался кверху, и сквозь эту дымку мерцали звезды. От этого чудного пейзажа у Сьюзан вдруг сжалось сердце, и слезы навернулись на глаза. Что-то задрожало внутри – предвестник рыданий. Нет, ей не все равно. Она по-прежнему любит Блейка – очень любит.
Она подождала, глядя на окутанный туманом берег, а потом добавила спокойно и твердо:
– Но от того, что сказала сегодня, Блейк, я не отступлю.
* * *
Дэвид Барнс, снова приехавший в Нью-Йорк, осматривал семь ее готовых статуй.
– Что-то совершенно новое, – сказал он наконец. – Не вижу в них никаких следов Франции!
– Это американские скульптуры, – ответила она.
– Сомневаюсь, что вы сами в силах об этом судить, – ответил он. И немного погодя заметил: – Во всяком случае, Блейк на вас не оказал никакого влияния.
– Нет, оказал, – ответила она.
– Не вижу.
– Он сделал меня в большей степени самой собой, – ответила Сьюзан.
Барнс ждал, запустив обе руки в свою спутанную бороду, и она попыталась объяснить:
– Сами знаете, Дэвид, молотком и резцом я владею куда увереннее, чем собственным языком. Но мне кажется, когда мы с Блейком полюбили друг друга, вначале я самозабвенно отдалась ему и в нем потерялась. Целый год совсем ничего не делала. А потом один разговор с отцом заставил меня понять, что я должна снова найти себя – иначе в один ужасный день умру, так и не исполнив то, ради чего появилась на свет. А если так случится, ничто другое будет уже не важно. И я начала работать. Нужно было не впадать в зависимость от Блейка и его стиля, и в процессе я все более и более вырабатывала собственный стиль – бессознательно, на сознательном уровне лишь старалась ни о ком не думать.
– Хм! – проворчал он. – Что ж, теперь-то можно спросить: какого дьявола вы вообще за него вышли?
– Он дал то, чего у меня никогда не было, – ответила Сьюзан.
Вспомнила часы и дни, проведенные в страстной любви, – и губы ее задрожали, а щеки налились жарким румянцем. Дэвид Барнс не сводил с нее пристального взгляда, но она знала, что не должна отворачиваться.
– Он сделал меня женщиной, – добавила она.
Дэвид Барнс отпустил свою бороду.
– Сьюзан, – заговорил он очень мягко, – в первый же день, когда вы вошли ко мне в мастерскую – тогда, в том старом деревенском доме, много лет назад, – я сразу понял, что вы женщина. И прекрасная женщина. Вы знали?
Сьюзан покачала головой.
– Нет, Дэйв. Никогда об этом не думала.
Он сел перед ней на голый пол, скрестив ноги.
– Знаю, что даже не думали, – сказал он, – поэтому ничего вам и не говорил. И после, когда вы были в Париже, а я помогал вам, когда вы приходили ко мне в мастерскую, мог сказать, много раз. Хотел сказать, снова и снова. Но молчал. Было у меня чувство, что ни один мужчина не имеет права… касаться вас только из-за того, что вам случилось родиться женщиной.
– Я никогда об этом не думала, – повторила Сьюзан. – Мне и в голову не приходило…
– Знаю, – ответил он, – но если бы я протянул руку…
Сьюзан покачала головой.
– Нет, Дэвид, не думаю, – мягко ответила она.
Барнс поднялся и присел на подоконник.
– Ладно, неважно, – оборвал он себя. – В общем, руку я не протянул – думаю, хоть это мне зачтется. А Блейк протянул, хоть у него прав на это было не больше, чем у меня. Но он думал о себе – а я о вас.
– Я вам верю, – сказала она.
Дэвид Барнс ответил лишь долгим взглядом.