Страница 75 из 110
Однажды, в первый холодный день осени, Сьюзан отправилась в Мемориальную больницу Халфреда взглянуть на свою скульптурную группу. Раз или два она думала рассказать о ней Блейку, но предпочла не рассказывать. Боялась, что Блейк ее увидит. Эти скульптуры она создала так давно, что уже не могла полагаться на собственную память и сама не знала, хороши они или плохи. Сперва ей хотелось взглянуть одной.
Итак, холодным днем в конце сентября Сьюзан вошла в двери, из которых суетливо выходили и входили люди, подошла к скульптурной композиции в центре холла и долго в нее всматривалась. Вот они – сотворенные ею люди, стоят здесь, запечатленные в неразрушимой бронзе. Живопись может погибнуть со временем, книги покрываются плесенью и умирают, умолкает музыка – но то, что делает Сьюзан, к добру или к худу, сохраняется навеки. Она взирала на дело рук своих почти с благоговением, понимая, что оно надолго ее переживет.
Однако теперь эти фигуры показались ей чересчур крупными и неуклюжими. Так ли это на самом деле – или она слишком привыкла к легкому причудливому искусству Блейка? Этих людей она делала, когда еще не была знакома с Блейком. Они настоящие великаны: широкоплечий мужчина, полногрудая женщина. Сьюзан почти слышала небрежный отзыв Блейка: «Милая моя Сюзанна, это же безнадежный реализм!» Но почему они выглядят такими живыми? Темная бронза блестит жизнью; свет, падающий сверху, словно заставляет ее дышать…
К фигурам подошли две девушки, жующие резинку, остановились рядом со Сьюзан.
– Женщина такая грустная, правда? – прошептала одна другой.
– Ага! – ответила та. – Смотришь, и плакать хочется.
Будь здесь Блейк, над таким отзывом он бы просто посмеялся.
Сьюзан повернулась и вышла. Нет, о том, бывал ли здесь Блейк, она даже спрашивать не будет.
Придя домой, она сразу поднялась к себе в комнату и плотно закрыла дверь. Сняла уличную одежду, приняла ванну, завернулась в атласный халат и легла на диван. На стены ее комнаты Блейк повесил под углом множество зеркал, так что теперь Сьюзан со всех сторон окружали хорошенькие женщины, бездельничающие на мягком диване, завернувшись в атлас цвета слоновой кости. Она лениво подняла руку. Мягкая, белая – никогда прежде ее руки не были такими. Подняла глаза к зеркалам – там бесчисленное множество ленивиц поднимало хорошенькие, белые, пухлые ручки. Сьюзан отвернулась от зеркал и закрыла лицо руками.
Когда вошел Блейк, она даже не шевельнулась, хоть и слышала, как открылась дверь. Он остановился у кровати – Сьюзан по-прежнему не шевелилась. Взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Движения у Блейка были быстрые, руки жесткие; когда он к ней прикасался, Сьюзан всегда ощущала призрачную боль, словно у его пальцев были острые края.
– Да ты не спишь! – воскликнул он. – Я-то думал, ты уснула.
Она покачала головой, и он присел рядом. В зеркалах целая толпа высоких, стройных, красивых мужчин села и склонилась над хорошенькими женщинами.
– Что с тобой? – спросил Блейк.
Но ответа не ждал. Он взглянул на нее, и серые глаза его блеснули.
– Как же ты хороша! – сказал он.
Мужчины в зеркалах разом сжали своих женщин в объятиях. Через плечо Блейка Сьюзан смотрела на них. Мужчина был Блейк – и здесь, и в отражении; но женщины… нет, ни одну из них Сьюзан не узнавала.
* * *
Жизнь ее, что всегда казалась цельной и простой, теперь превратилась в поток осколков, сверкающих и недолговечных. Осколков, которые ничто не связывало вместе. Из них не складывалась жизнь. Сьюзан переходила из одной комнаты в другую – и ни в одной из этих многочисленных комнат не находила дома для своей души.
У нее было все. Непонятно, чего еще желать. Блейк страстно ее любит. Она его возлюбленная. Джон с Марсией вернулись домой: она – их мать и с радостью слушает их болтовню о лагере.
– Я поймал пятьдесят шесть рыбок, и мы их всех съели! – рассказывал Джон. – Мама, ты бы только меня там видела!
– А я все время плавала! – И бронзово-загорелая Марсия носилась по комнате кругами, показывая, как она плавала.
Вернулась Джейн, привезла с собой банки варенья и засахаренных фруктов.
– Это совсем немного, – объяснила она, – остальное я оставила там, в погребе.
– Но зачем, Джейн? – спросила Сьюзан. – Туда же никто не ездит.
– Сама не знаю, – ответила Джейн. – Просто мне подумалось, что так будет правильно. Все там прибрала, вымыла как следует. Там теперь как в раю: до того тихо и спокойно!
На миг Сьюзан почувствовала себя как-то неуютно, словно стены дома Блейка давили на нее.
– А как новый колодец? – спросила она.
– Чудесно, мэм, – ответила Джейн. – Вода холодная, аж зубы ломит, и такая сладкая!
Сьюзан промолчала. Если бы эту холодную и сладкую воду пил Марк – остался бы жив. Но тогда бы не было нынешней жизни с Блейком… А вообразить себя без Блейка Сьюзан уже не могла.
Она любит Блейка, Блейк любит ее. Вот единственное, что имеет значение.
* * *
– Сюзанна, надень сегодня темно-золотое платье, – сказал Блейк. Они собирались пойти потанцевать. – Тебе, прелесть моя, стоит всегда носить темное с золотом! И дай-ка уложу тебе волосы. Все возвращаются в город, все хотят узнать, на ком женился Блейк Киннерд. Знаешь, Сюзанна, я всегда твердил, что не женюсь, – но, черт возьми, стоило увидеть твои глаза…
Она оделась как он хотел и пришла с ним, гордо неся звание возлюбленной Блейка, с гордостью поглядывая на веселых, пестро разряженных незнакомцев – его друзей. Блейк приобнимал ее за плечи и представлял остальным, называя просто «Сюзанной». Женщины смотрели на нее с холодным любопытством, у мужчин загорались глаза. Сьюзан на всех смотрела одинаково и почти ни с кем не разговаривала.
Приглядываясь к этим людям, прислушиваясь к их разговорам, Сьюзан думала, что вряд ли когда-нибудь сможет с ними говорить. Она их совсем не понимала. А Блейк понимал. Мгновенно и без труда отвечал остротами на остроты. Небрежно любезничал с женщинами, не сводившими с него глаз. Все женщины здесь смотрели на него горящими глазами, а он будто купался в этом сиянии. Словно изящная серебряная вещица, отражал чужой огонь, то подавался к нему ближе, то ускользал со своей неизменной улыбкой. Никому не удавалось к нему прикоснуться. Во время разговора он небрежно и естественно, словно не замечая этого, уклонялся от протянутых к нему рук.