Страница 62 из 110
Именно этих людей она использует, чтобы заработать на хлеб своим детям… Сьюзан повернулась к столу и начала быстро лепить. Создавала миниатюрные фигурки людей, которых видела каждый день: старой мадам Жер из пекарни внизу, пузатого хозяина кафе, с утра до вечера потягивающего собственное вино, детей, играющих у ног старого генерала, водителя такси, что дремлет на рассвете, прикорнув за рулем. Все эти незнакомцы проходили перед ней пестрой чередой, а пальцы так и порхали. Сделав побольше фигурок, Сьюзан отольет их в гипсе и предложит на продажу в какую-нибудь из лавок, мимо которых ходит каждый день. Во многих лавках продавались разные мелкие сувениры, и она не раз видела, как женщины входят и выходят оттуда со свертками. Конечно, это просто игрушки; однако и сейчас, за этой ничтожной работой, в сердце потихоньку проникало теплое и сладкое удовлетворение. Она даже начала напевать себе под нос – и, вдруг заметив это, обратила внимание на то, что поет: «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей…» Все та же старая песенка. В Париже Сьюзан о ней и не вспоминала; откуда же пришла она сейчас, если не из знакомого наслаждения трудом рук своих?
– Мэм, денег у нас осталось еще на неделю, – без особой тревоги сообщила Джейн.
С утра она сходила на рынок и теперь вернулась с покупками в круглой французской корзинке. Недостаток денег ее не беспокоил. Деньги обязательно откуда-нибудь появятся; ее единственная задача – распределять их бережливо и рачительно. Сьюзан собирала сына в школу – нашла его кепку, повязала шейный платок.
– Ну пока, сынок. И не забывай, что ты американец!
– Мама! Думаешь, я когда-нибудь об этом забываю?
– Нет, но помни: ты единственный американец, которого они знают. По тебе они будут судить обо всей Америке.
– Мам, а я и правда начал забывать Америку. У нас там были яблони и амбар, верно?
– Верно, милый, и сейчас есть. Ну беги!
Она смотрела, как Джон, такой непохожий на других детей, бежит вниз по улице. Но тут ее отвлекла Марсия, желавшая вырезать из бумаги кукол.
– Мама, мама!
Ou est le
[6]
[Где (фр.).]
ножницы, мама? – спрашивала она, мешая английские слова с французскими.
Сьюзан нашла ножницы и усадила Марсию у открытого солнечного окна.
– А теперь, милая, маме пора на работу.
Марсия не возражала. Она уже напевала тоненьким голоском французскую песенку, которой научила ее мадам Жер; порой, ускользнув от Джейн, Марсия спускалась вниз и угощалась у хозяйки пекарни горячими бубликами.
– Джейн, я не знаю, когда вернусь, – предупредила Сьюзан, уже стоя в дверях.
– Хорошо, мэм, – ответила Джейн, выглянув из кухни и вытирая руки о передник.
– Постараюсь сегодня принести немного денег, – добавила Сьюзан.
– Да, мэм, – откликнулась Джейн.
Сьюзан вышла под холодное и яркое осеннее солнце. Вокруг толпились угловатые дома, переполненные жильцами, и каждый угол выделялся как-то особенно четко. Блестели под солнцем влажные камни мостовой. Сьюзан свернула направо, где каждое утро и каждый вечер проходила мимо маленькой сувенирной лавки, – но на этот раз остановилась. Две ее фигурки, мадам Жер и школьник, исчезли с витрины. Сьюзан поспешила к старику-продавцу.
– Месье, – воскликнула она, – месье,
est-ce-que
[7]
[Есть ли (фр.).]
…
– А-а! – весело ответил он из-за прилавка. Седые усы подрагивали от удовольствия. Запустив руку в денежный ящик, он вытащил целую пригоршню франков.
–
Mes Americains!
[8]
[Ох уж эти американцы! (фр.)]
– с плутоватым видом пояснил он. – Обожают куколок!
–
Merci, merci!
[9]
[Спасибо (фр.).]
– с улыбкой ответила Сьюзан.
На улице она пересчитала франки. Очень неплохо – а ведь он, конечно, взял себе комиссионные! Сьюзан убрала деньги в сумочку. Приятно было знать, что они здесь, хоть, в сущности, заработала она не так уж много. Одними «куколками» не оплатить аренду, и еду, и школу с улыбчивой директрисой, и жалованье Джейн. Становится холодно; скоро придется подумать об угле. Сьюзан твердым шагом направилась в студию, где по-прежнему проводила каждое утро, неустанно изучая все, чего еще не знала о своем ремесле. Впрочем, неведомого оставалось не так уж много. Во многих вопросах она стала настоящим экспертом. Не знала лишь главного – что будет делать дальше.
В приемной перед студией она сняла шляпу и пальто, надела коричневый рабочий халат. Затем вошла внутрь.
Иногда здесь работали и другие молодые скульпторы, хотя настоящих занятий с учениками мэтр не вел. «Если, – говорил он, пожимая пухлыми плечами, – какие-то одаренные молодые люди хотят прийти посмотреть, как я работаю, и чему-то научиться – на здоровье! Я готов задавать вопросы и показывать, чего им недостает, но и только». Однако никто не приходил, как она, каждый день и очень рано, даже до того, как мэтр окончит свой
petit dejeuner
[10]
[Завтрак (фр.).]
. Она входила в студию и молча принималась за работу – будь то изготовление арматуры, отливка гипса или обработка бронзы – с того же места, на котором вчера остановилась.
Вошел мэтр, слизывая с усов капли кофе и меда.
– А, Сюзанна, вы уже здесь!
– Да, мэтр. Что мне делать, когда закончу с этим?
– Дайте-ка взглянуть на вас. Что-то вы бледны!
– Со мной все в порядке.
– Вы мало едите. И совсем не развлекаетесь. По вечерам вам обязательно надо ходить куда-нибудь развлекаться с остальными! А вы идете домой – но чем можно заняться дома? – спросил он.
Сьюзан улыбнулась и промолчала.
– Вы не влюблены? – спросил он.
Сьюзан решительно замотала головой. Влюблена – вот еще! Эти французы ни о чем другом не думают.
– Вам и нельзя влюбляться, Сюзанна. Для работы это настоящее проклятие. Один раз – да. Один раз влюбиться стоит каждому, чтобы узнать, что это не такое уж большое дело. Вы ведь уже были влюблены?
Сьюзан поколебалась, но затем быстро ответила:
– Да, была. – Разве не была она влюблена в Марка?
Мэтр убрал руки с ее плеч.
– Тогда за работу, – сказал он совсем другим тоном. А сам повернулся к огромной мраморной глыбе, которую осматривал и измерял. Он начинал новую работу, на заказ, – памятник Клемансо. Уже несколько дней Сьюзан наблюдала за тем, как он делает наброски.
– Как сделать, чтобы тело почти исчезло в сравнении с головой? – бормотал он. – Тело этого человека – ничто, просто придаток к пылкому разуму!