Страница 60 из 110
– Как у него выросла нога! – заметила она Джейн.
– Уже носит вещи на восьмилеток! – ответила та, ставя на стол тарелку супа. – Этому супу меня научила мадам снизу… никак не выговорю, как ее зовут, – объяснила она. – Но суп отличный. Однажды забежала к ней и чувствую, чем-то так вкусно пахнет. «Что это у вас?» – говорю, и носом так, знаете, нюх-нюх, чтобы ей показать – по-нашему-то она ни бельмеса. А она меня провела на кухню и все показала. Морковка, лук, немного капусты, мясо, какое найдется под рукой…
– Очень вкусно, – сказала Сьюзан. За работой она вечно забывала поесть и возвращалась домой голодная как волк. – Не пора ли нам отдать Джона в школу? – обратилась она к Джейн, нарезавшей салат.
– Может, и стоило бы, – раздумчиво ответила Джейн, – вот только жаль, что учиться ему придется на этом ихнем языке: наших-то книжек здесь нет.
– Пожалуй, завтра разузнаю насчет здешних школ, – сказала Сьюзан. Очень давно ей не случалось проводить день вместе с детьми, и теперь она ощутила, что по ним соскучилась. Время от времени ей приходилось как бы заново с ними знакомиться. «Нельзя, чтобы они забывали, что я их мать!» – ревниво подумала она.
Так что на один день Сьюзан стала для них всем.
– Хочу, чтобы мама застегнула мне платье! – кричала Марсия. – Уходи, противная старая Джейн!
– Мама, я нарисовал птичек, – теребил ее с другой стороны Джон. – Вот какие, посмотри!
После завтрака Сьюзан вместе с детьми отправилась к мистеру Уизерсу, англиканскому пастору, который как-то их навещал.
– Джону пора в школу, – сказала она.
Они сидели в тесной английской гостиной с окном, выходящим на старинную парижскую улочку, и увядающая маленькая миссис Уизерс спросила:
– Хотите бисквитов, дорогие мои?
– Мам, это она про печенье, – шепотом пояснил Джон.
– Хм… дайте подумать… – сказал пастор.
– Я хотела бы французскую школу, – добавила Сьюзан.
– Хм, – повторил мистер Уизерс. – Не знаю, разумно ли учить детей читать на иностранном языке раньше, чем на своем.
– Ох, нет, – вполголоса воскликнула миссис Уизерс, – не превращайте их в иностранцев! Это такое искушение! Сам того не замечая, теряешь все. Я сама иной раз, когда мы возвращаемся в милую Англию, чувствую себя там чужой. Если бы не паства мистера Уизерса в Париже…
И все-таки в итоге сошлись на том, что Джона отдадут в обычную небольшую школу по соседству. Мистер Уизерс об этой школе никогда не слышал, а если бы услышал – не одобрил бы. Однако каждое утро туда заходили аккуратные французские мальчики и девочки в хлопчатобумажных фартучках – так что, возвращаясь в полдень от Уизерсов, Сьюзан заглянула туда.
– Почему бы и нет, мадам? – приветливо ответила моложавая директриса. – Мы не возражаем, чтобы маленькие английские мальчики учились говорить по-французски! Сколько тебе лет, малыш? Уже шесть? Какой большой мальчик! Англичане вообще такие крупные… ах, ты американец? Да-да, американцы еще крупнее англичан. Хорошо, хорошо, завтра – почему нет?
После обеда Сьюзан повела детей в Лувр. Там они остановились перед Венерой Милосской.
– А ты можешь делать таких же? – спросил Джон.
– Пока не знаю, – ответила она.
На целый день Сьюзан забыла о вопросе, не дававшем ей покоя вчера вечером. Но теперь снова вспомнила. Что за гладкая поверхность, какие плавные линии! Ни углов, ни резких переходов, нарушающих гармонию целого.
– Посмотри, Джон, – взволнованно сказала она, – пощупай! – И подняла его, чтобы он прикоснулся к гладкому мраморному телу. – Видишь, какие текучие линии, словно она из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?
Дети смотрели на нее большими непонимающими глазами.
– Ладно, а теперь пора домой, – сказала Сьюзан. И, вернувшись, накормила их, искупала и уложила спать.
– Я и сам могу помыться! – запротестовал Джон. – Джейн мне всегда разрешает!
– Тогда давай я хотя бы тебя вытру, – попросила Сьюзан, когда он вышел из жестяной ванны, которую Джейн вручную наполнила водой.
Сьюзан насухо вытерла сына, любуясь крепким, сильным мальчишеским телом. Детская округлость уходила на глазах. Джон становился и выше, и шире. На миг она увидела в нем статую: поворот плеча и бедра, наклон головы…
Сьюзан провела с детьми весь день. Они были счастливы, да и она вполне довольна. Снова и снова в течение дня прикасалась к ним, ласкала, гладила по голове; и теперь одна ее часть была удовлетворена, но в другой снова просыпался голод.
Уложив детей, Сьюзан сказала Джейн:
– Пойду пройдусь перед сном.
Открыла дверь – а снаружи ждал все тот же вопрос. Сьюзан перешла площадь и присела в тени старого генерала. Вдоль линии его плеч смутно виднелись маленькие безголовые тени воробьев, спрятавших головы под крыло и распушивших перья во сне. Сьюзан сидела здесь долго – пока мадам не закрыла свою пекарню и ее черноволосый сын, выбежав на улицу, не запер ставни на ночь. Вечером улица затихала, словно поле вокруг фермы; оставалось открытым только маленькое кафе на углу. Но и в нем столики постепенно пустели. Мимо прошла пара; мужчина увлек женщину в тень генерала и там долго, страстно целовал.
– Alors!
[5]
[Идем! (фр.)]
– сказал он наконец со вздохом; еще секунду женщина прижималась к нему, а потом они вышли на улицу и пошли дальше.
Сьюзан не заметили: она съежилась меж колен старого генерала. Но она смотрела на них жадно, с любопытством, словно на старых знакомых. Вместе с женщиной ощущала объятия мужчины, чувствовала прикосновение губ к своим губам. И еще долго сидела, размышляя об этих людях, и о других, подобных им, и обо всех людях на свете – о неостановимом течении их жизни, которая требует продолжения. Хотелось поймать эту жизнь, удержать ее в руках и сохранить для вечности. Две фигуры, мужчина и женщина, стояли перед ней недвижно, словно мраморные статуи. В своих высочайших проявлениях жизнь замирает – остается чистый инстинкт, чистое чувство. Всякий конец неподвижен. И эту благородную неподвижность, к которой стремится любое движение, в силах передать лишь мрамор.
Сьюзан встала, ощутив прилив сил. Теперь она в совершенстве знала и свои инструменты, и материалы. Но одних инструментов недостаточно, да и материалы – всего лишь средство. Мрамор, гранит, бронза, как и плоть, кости и кровь – только сырье.
«Я хочу творить людей», – сказала она себе. С цифрами и металлами, с арматурой и отливкой покончено. Ремеслом она овладела. Теперь предстоит обрести искусство.
* * *