Страница 59 из 110
Сьюзан его не слышала. Уже несколько недель она работала руками, а не умом. Орудия и материалы, изготовление гипсовых слепков, подготовка мрамора, текстуры бронзы, методы отливки – вот что занимало ее целиком. Дэвид Барнс нанял экипаж и повез ее по мощеной дороге в старинную литейную мастерскую, чтобы она посмотрела, как седобородый француз-литейщик и двое его сыновей переносят в бронзу гипсового Наполеона. Она стояла у Барнса за плечом, когда он заканчивал свою гипсовую модель. Теперь, пока они ждали, она видела, что взгляд его мрачен как туча и дергается жилка под челюстью. Перехватив ее взгляд, он сказал:
– Так и не могу привыкнуть к тому, что для этого надо разбить модель. Она ведь дело рук моих. И, когда ее забирают чужие люди… знаю, что без этого не обойтись, но отдаю очень неохотно. Как будто в этой сделанной мною вещи – сама моя суть. Что, если они ошибутся при отливке? Я ведь не смогу заново сделать так же – во второй раз она непременно в чем-то станет хуже.
– Вам когда-нибудь приходилось делать модель заново? – спросила она.
– Нет, но от этого не легче, – отрезал он. – Зато когда из печи мне навстречу выходит бронза, это как новое рождение: мое творение возвращается ко мне, завершенное, готовое к вечности.
В отличие от других скульпторов, Дэвид Барнс не доверял ремесленникам окончательную обработку своей бронзы. Сам держал газовую горелку (или передавал ее Сьюзан), сам втирал кислоты в горячий металл. Даже поесть не мог, пока не убеждался, что и на этот раз добился успеха. Вместе они протирали гладкую поверхность дюйм за дюймом, пока она не начинала блистать и сиять, – и лишь тогда Барнс громогласно объявлял, что умирает с голоду. Нахлобучив шляпу набекрень, выбегал на улицу, возвращался с огромной порцией жаркого, приготовленного на углях, и заставлял Сьюзан разделить с ним ужин.
…В тот вечер она возвращалась домой поздно, как часто случалось. Шла по пустынным парижским улицам, глядя только вперед – не обращая внимания на одинокие фигуры, что выныривали из тьмы и проходили мимо. Она была слишком бедно одета, чтобы привлечь грабителя, а твердый взгляд, устремленный вперед, не представлял интереса для уличных любителей женских прелестей. Если дорогу перегораживал какой-нибудь пьяница, Сьюзан просто отодвигала его с дороги. Все мысли ее были о том, чему она училась.
День за днем в литейной Сьюзан смотрела, как кипит в тигле расплавленный металл, как раскаленным добела потоком переливается в форму. Забыв об искрах и о дыме, подавалась вперед и жадно следила за тем, как форма наполняется до краев. Вот металл начинал переливаться через край; кто-нибудь подскакивал к форме, снимал лишнее – на этом кульминация заканчивалась. Как в прошлом Сьюзан страстно хотела детей, так теперь страстно желала сотворить статую с начала до конца, от глиняной модели до финальной бронзы. Создание глиняных моделей схоже с зачатием. А ей хотелось пройти всю дорогу: от изначальной глины к гипсовой форме, а затем – к готовой бронзе, гладкой и отполированной. Однако так не работал никто, даже Дэвид Барнс. И другие скульпторы, с которыми она познакомилась через него, не шли дальше лепки из глины. Зачать идею и воплотить в глине – этого для них было достаточно. Они отсылали свои творения прочь, а потом получали назад, не интересуясь тем, как глина превращается в металл. Но Сьюзан чувствовала, что ее дело не завершено, пока каждый шаг на этом пути она не проходит своими ногами…
– Ремесленник я или художник? – спрашивала она себя вслух, идя по темной улице.
Мэтр повторял во всеуслышание, что женщины художниками не бывают. Женщины слишком пассивны, им недостает холодного стремления к совершенству; женщины ленивы, не отдают себя полностью; женщины – машины, а не творцы, им не хватает воображения. Сьюзан слушала и размышляла над его словами. Она ведь не такая, как другие женщины. Когда-то страстно уверяла Марка, что ничем не отличается от прочих, – но теперь знала: она другая, и ничего с этим не поделаешь. Другие женщины не носят в себе эту неутолимую жажду совершенства, будь то в лепке из глины или в ваянии из мрамора. Другие женщины не покидают дом, не переплывают море в поисках знаний. Теперь Сьюзан понимала: останься Марк жив, рано или поздно она все равно уехала бы в Париж. И если бы он не согласился плыть за океан с ней вместе, оставила бы его и уехала одна. Это разбило бы ему сердце. Нет, лучше было умереть!.. Тут Сьюзан в ужасе остановилась: неужели ее в самом деле радует, что Марк умер? Она устыдилась, однако упрямо повторила самой себе: «Я должна делать то, для чего создана».
Вот и площадь. Из темноты выросла фигура генерала; во мраке он казался еще массивнее. Сьюзан открыла дверь и поднялась по узкой крутой лестнице домой. Вопрос, который она задавала себе в ночи, остался без ответа. Наверху Джейн сидела у лампы и штопала носок Джона.
– Как вы тут? – спросила Сьюзан.
– Чудесно, мэм, просто чудесный денек! – ответила Джейн. – Мы сели на автобус и поехали в сады, о которых нам рассказал полицейский. Видите ли, мэм, тут в конце улицы есть полицейский, и он почти чисто говорит на нашем христианском языке!
– Только не заблудитесь! – предупредила Сьюзан. – Как я буду вас искать?
– Да уж не потеряемся, – заверила ее Джейн. – Я всегда смотрю, куда иду, и возвращаюсь тем же путем.
На цыпочках Сьюзан вошла в спаленку, где на двух кроватках спали ее сын и дочь. Пододвинула табурет и присела. Дети, сонные или бодрствующие, давали ей нечто такое, чего Сьюзан не понимала и не пыталась понять, но без чего не могла обойтись. Их тела, голоса, разговоры и смех, само их существование придавало ее жизни реальность. Весь день она их не видела, да почти о них и не вспоминала. Но вечером возвращалась домой, потому что где они, там и дом. В слабом свете ночника она видела голову сына: он спал, подложив ладонь под щеку, тихий, аккуратный – в этом весь Джон. А Марсия раскинулась во сне, разбросала руки, волосы были спутаны, словно сон застал ее врасплох. Если бы не эти двое малышей, к чему – к кому – она бы возвращалась на ночь? У Дэвида Барнса в мастерской стоит за ширмой кровать, и ему наплевать, ночь сейчас или день. Спать он ложится, когда не может больше работать. Но ей нужно открывать дверь – и видеть зажженную лампу и накрытый стол и знать, что дети ее целы, невредимы и сладко спят. Довольная, она на цыпочках вышла из спальни.
Джейн встала, чтобы принести ужин; Сьюзан села на ее место, подхватила носок Джона и продолжила штопку, проворно работая иголкой. Приятно было чувствовать в руках знакомую домашнюю работу.