Страница 58 из 110
– Чтобы учиться, и только, – твердо ответила Сьюзан. – Я изучу все, чему вы пожелаете меня научить.
– В таком случае, – предрек он торжественно и мрачно, – нашей совместной работе не будет конца! – Помолчал, снова дернул себя за бороду, и глаза его лукаво блеснули. – Лезьте-ка опять наверх, – приказал он, – и принесите инструменты. С них и начнем.
Сьюзан забралась наверх и поочередно спустила оттуда один предмет за другим.
– Теперь смотрите внимательно… – и два часа он рассказывал ей об инструментах.
– Что-то вы поздно! – рявкнул Дэвид Барнс, когда после обеда она появилась у него в мастерской. – Что изучали?
– Узнала, где покупать инструменты, – ответила она, а потом добавила: – Дэйв, мне придется заработать побольше и побыстрее. Сегодня я потратила на инструменты половину своих денег – а ведь отложила их на еду для детей!
Барнс, стоя у наклонной доски, вычерчивал на ней приземистую лысую фигуру. Он поднял взгляд.
– Я же говорил, что из вас никудышная мать! – сообщил он своим грубым, лающим голосом. Однако глаза у него сияли.
* * *
В Париже Сьюзан не делала ничего своего – только рисовала, училась изготовлять арматуру, замешивать глину, готовить гипс. Забывая, что тело у нее не мужское, училась гнуть железо, изгибать толстую проволоку, рассчитывала устойчивость огромных глиняных фигур и их давление на постамент. Все, что она уже знала, обратилось в ничто – столько еще предстояло узнать!
– Считайте! – приказывал ей мэтр. – Если бы Лаокоон был сделан из глины, какого размера и какой формы арматура ему бы потребовалась?
Часами Сьюзан сидела за вычислениями, словно школьница, слюнявя во рту карандаш, бормоча про себя цифры, – а когда наконец показала свои вычисления мэтру, он разразился хохотом.
– А змеи? – взревел он. – Забыли про змей! Он у вас не устоит!
Сьюзан смотрела, как он набрасывает карандашом поверх столбиков цифр стремительные черные линии.
– Так! – говорил он. – И так… и вот так… – И черные штрихи врезались ей в мозг и оставались там навечно.
…Остаток денег Сьюзан отдала Джейн, и та тряслась над ними, словно над собственной кровью, – тратила по капельке, только на аренду квартиры и на еду.
– Скажите мне, когда останется только на месяц, – приказала ей Сьюзан. Пока Джейн молчала.
– Сперва ремесленник, – говорил мэтр, – лишь потом художник. А может быть, – добавлял он, – ремесленнику никогда и не бывать художником: ведь это, мадемуазель, зависит от того, что у вас внутри. Художником нельзя сделаться: это или есть в вас, или нет.
На языке у Сьюзан вертелся вопрос: «А я, я – художник?» Но она молчала. Ответить на это сможет только она сама. Когда полностью овладеет ремеслом – тогда задаст себе этот вопрос и на него ответит.
– Душа! – говорил мэтр, аккуратными точными движениями затачивая резец. – Все зависит от меры вашей души. Лучше малый талант и великая душа, чем большой талант и мелкая душонка. Но если талант и душа равно велики – о, тогда… м-да… раз или два я такое видел…
И, бросив на нее острый взгляд из-под косматых бровей, спрашивал:
– Не хотите ни о чем меня спросить?
– Нет, – твердо отвечала Сьюзан, – пока нет.
Он продолжал затачивать резец. Потом вдруг остановился, пригладил кончики усов. Между усами и бородой блеснули красные, по-молодому полные губы.
– Знаете ли, мамзель, вы ведь не женщина, – объявил он. – Женщины не стремятся к искусству так, как вы. Для женщины искусство – лишь прибежище. То, куда бежишь, не получив от жизни того, чего тебе больше всего хотелось. Но я почти готов поверить, что вам больше всего на свете хочется творить. Да, сердце у вас чистое и холодное! Я это чувствую.
Сьюзан улыбнулась и промолчала. Мэтр много говорил с ней. Она прекрасно понимала, что стоит затрепетать ресницам или дрогнуть руке – и он припадет к ней этими сочными алыми губами. Другие ученики мэтра, обитавшие в студии до ее появления, рассказывали о нем немало историй. И та модель была его любовницей, и эта… Сьюзан не слушала – ничего этого не желала знать. Она ощущала в мэтре самую суть: огненное существо с раскаленной лавой в жилах, он и в старости не остыл и готов был в любой миг вспыхнуть страстью. Но и это волновало ее не больше фривольных историй. Она смотрела на него ясными, широко открытыми глазами, и рука ее ни разу не дрогнула.
– Иногда начинаю думать, мамзель Гейлорд, что вы попросту глупы! – воскликнул он как-то. – У вас взгляд как у глупого ребенка!
– Я действительно совсем не интеллектуалка, месье, – добродушно согласилась Сьюзан.
– Значит, не из ума творите? – требовательно спросил он.
– Нет, – ответила она, – не из ума.
– И сердца у вас нет, – заметил он, уставившись на нее.
– И сердца нет, – любезно согласилась Сьюзан.
– Так как же вы творите? – заорал он. – Желудком, что ли?
Сьюзан немного об этом подумала.
– Может, и так, – снова согласилась она.
– Ха! – фыркнул он. – Ничего-то вы не знаете! Вообще ничего не знаете о себе!
Однажды после обеда в мастерской она спросила у Дэвида Барнса:
– Как мне узнать, кто я? – В это время она работала над плоской бронзовой поверхностью: втирала в нее кислоты, изучала патину.
Он ответил:
– Если возня с инструментами и материалами вполне вас удовлетворяет, то и отлично. Значит, вы не художник. Изучайте свое ремесло и, если этого вам достаточно, довольствуйтесь этим.
Он замолчал и принялся насвистывать.
– И что потом? – спросила она.
– Будете обрабатывать мрамор для скульпторов вроде меня.
– Этого мне никогда не будет достаточно, – быстро ответила она.
– Что ж, отлично, мисс! – парировал он. – Значит, ищите что-то такое, что вас удовлетворит. Если удовольствуетесь меньшим, потом не сможете осилить большее.
Барнс сидел за огромным столом для рисования. Повсюду вокруг были разложены листы бумаги.
– В следующем году уеду в Америку, – бормотал он. – Дальше нужно делать Эдисона. – Он поднял взгляд на Сьюзан. – Сложность в том, чтобы понять, кто он такой, мой очередной «титан». Стоит его найти – и полдела сделано. Но где искать? Легко отобрать из тех, кто уже вписал свое имя в историю. Их рассортировала смерть. Но, пока человек жив, о нем ничего толком не скажешь. Как понять, кто из живых велик, а кто мал?